7
0
Глупо, да? Почему именно эта деталь засела в моих мозгах, не знаю. Но вот засела и теперь вызывала стойкую неприязнь, как главное и незыблемое свидетельство реальности происходящего. Можно подумать, не будь этих дурацких ботинок, вздумай Ангелина похоронить Андрея босиком, мне было бы проще смириться с его утратой.
И все же, представляя любимого в гробу, я все время «застревала» именно на обуви. Видеть ее я просто не могла. Не могла – и все тут.
Не пошла я на кладбище и на следующий день – знала, что по традиции утром могилу посещают родственники. И если встреча с ними во время церемонии прощания мне ничем не угрожала, то теперь могла вызвать вполне уместные, но очень неприятные вопросы.
Навестить Андрея я решилась только спустя неделю после его похорон. Положила на могилу свежие цветы, поразмышляла, не стоит ли убрать старые, но пришла к выводу, что права такого у меня нет. Поэтому просто положила розы поверх одного из венков и, присев на металлическую скамейку, произнесла на удивление спокойно:
– Ну, здравствуй, милый.
Глава вторая
Возвращение. Наши дни
– Ты совсем рехнулась? – Ольга застыла у плиты, подняв вверх ложку, которой только что помешивала булькавший на плите суп.
Ее голубоглазый годовалый сын, сидевший в высоком детском стульчике, перестал пускать пузыри и удивленно уставился на мать, пытаясь определить, не он ли вызвал родительский гнев, и если все же он, то не стоит ли в связи с этим предпринять какие-то действия: разразиться оглушительным ревом, к примеру. Решив в итоге, что не стоит, он вновь принялся водить игрушечной машинкой по столу, издавая звуки, призванные обозначить звук ее двигателя.
– Ты рехнулась? – повторила подруга уже шепотом, заправляя свободной рукой лямку бюстгальтера, упавшую на руку. Белье с трудом вмещало Ольгину грудь, которая и до родов-то отличалась пышностью формы, теперь же, наполненная молоком, и вовсе представляла монументальное зрелище. Обычно сначала из-за угла появлялся бюст, и только потом его счастливая обладательница… – Ну какое возмездие, Лер? Столько лет прошло! А кстати, действительно, сколько? – Ольга задумалась."
"– Четырнадцать, – глухо отозвалась я.
– Четырнадцать… – повторила подружка.
– Мам, – раздался из прихожей голос Полинки – тринадцатилетней Олькиной дочери, – я ушла!
– Как ушла? – встрепенулась мать.
