2
0
Яна аж светится, на лице ее появляется облегчение, она проворно начинает вытаскивать заколки и шпильки из волос, и те тяжелой волной падают ниже плеч.
— А теперь раздевайся, — звучит жесткий голос Баева.
Кто-то громко охает, а Янка подскакивает на месте:
— Что? В-в смысле? За-зачем?!
— Догола.
Янка застывает, как статуя, прижав ладонь к горлу, и неверяще смотрит на Баева. Потом переводит взгляд на Стэна и его королеву. Шумский на Янку даже не смотрит, а Инга едва заметно пожимает плечами и отворачивается.
— Но… зачем, Артем? — Ее голос вдруг срывается на истеричный визг.
— Ты нарушила правила, — ласково произносит Темный, и от этой «нежности» у меня волоски шевелятся на руках. Тело пронзает иррациональный, первобытный страх. Обхватываю себя руками, пытаясь хоть как-то успокоиться. Словно это я стою сейчас на месте Яны. И почему-то это намного ужаснее, чем когда тебя забрасывает грязью улюлюкающая толпа.
— П-правила, — с безнадежностью в голосе глухо повторяет Яна. Она белее мела.
— Правила запрещают принуждать, — безжалостным тоном продолжает Баев.
— Но… но Стэн! — отчаянно восклицает Савицкая. — Стэн приказал, чтобы Мирка тоже была на вписке. Он ее заказал! Типа персональный подарок. Шумский сказал. Он даже заплатил! Я не могла…
Меня трясет от воспоминаний, но я заставляю себя не смотреть на Стэна. И так всю ночь будет сниться. Если выберусь отсюда.
Баев поворачивает голову к Стэну:
— Сколько?
— Сотка, — нехотя отвечает Шумский, отчего меня трясет еще больше.
Артем кивает, снова вынимает мобильник, утыкается в него и, не глядя на Янку, повторяет:
— Раздевайся! Или Петюня тебе поможет.
Краснов после этих слов устремляется к Яне, но та сама начинает расстегивать куртку. Глазам не верю, но она и правда раздевается!
Савицкая оглядывается на своих подружек, стоящих недалеко от бассейна, но к ней никто не подходит, так что куртку, свитер и джинсы ей приходится класть прямо на землю.
Она остается в кружевном розовом комплекте, который, наверное, стоит тонну денег. Кто-то из парней громко цокает языком — фигура у Янки идеальная, но многие стыдливо отводят глаза от Савицкой.
— Ныряй в бассейн, Яна, — приказывает Баев совершенно обыденным, а потому страшным тоном.
Зажмуриваюсь, мечтая только об одном: открыть глаза и не увидеть больше этого унижения, публичной экзекуции, которую устроил Баев. Он действительно Темный!
Но чуда не происходит — поникнув, Янка плетется к бассейну. Савицкая постепенно отдаляется от меня, но с каждым ее шагом я все отчетливее чувствую ее страх, как он сковывает каждое ее движение.
