Чаща

"Харлан Кобен

Чаща

Посвящается моим внукам Алеку Кобену, Томасу Брэдбиру, Энни Ван дер Хайде — трем радостям моей жизни

Пролог

Я вижу отца с лопатой. Жуткое, горловое рыдание поднимается из его груди и срывается с губ. Он поднимает лопату и втыкает в землю. Острие пронзает ее, как влажную плоть.

Мне восемнадцать лет, и это мое самое яркое воспоминание об отце — он, в лесу, с лопатой. Он не знает, что я наблюдаю за ним. Отец роет землю, а я прячусь за деревом. Роет яростно, будто земля разозлила его и он ищет отмщения.

Раньше мне не доводилось видеть отцовских слез. Он не плакал, когда умер его отец, когда моя мать бросила нас и сбежала и даже когда впервые услышал о моей сестре Камилле.

Но теперь он плачет. Плачет и не стыдится этого. Слезы катятся по щекам. Рыдания эхом разносятся среди деревьев.

Впервые я шпионил за ним. Обычно по субботам он говорил, что едет на рыбалку, но я, если по-честному, ему не верил. Думаю, знал, что тайком он приезжал сюда, в это ужасное место.

Потому что иной раз сюда приезжал и я.

Я стою за деревом и наблюдаю за ним. Потом такое повторится еще восемь раз. Я не помешаю ему. Ничем не выдам своего присутствия.

Думаю, он не знает, что я здесь. Более того: я уверен в этом. Но однажды, направляясь к своему автомобилю, отец взглянет на меня сухими глазами и скажет: «Не сегодня, Пол. Сегодня я поеду один».

Я наблюдаю, как он уезжает. Он едет в леса в последний раз.

На смертном ложе, двумя десятилетиями позже, отец берет мою руку. Он накачан лекарствами. Ладони у него шершавые, в мозолях. Он всю жизнь работал руками, даже в юные годы, в стране, которой больше нет. И кожа у него грубая, напоминающая черепаший панцирь. Боль не отпускает его ни на секунду, но слез нет.

Он просто закрывает глаза и терпит.

Рядом с отцом я всегда ощущал себя в полной безопасности, да и теперь ощущаю, пусть я уже взрослый человек, у которого подрастает дочь. Тремя месяцами раньше, когда болезнь еще не свалила его с ног, мы пошли в бар. Началась драка. Отец встал передо мной, готовый остановить любого, кто попытался бы добраться до меня. Такие вот дела.

Я смотрю на него, лежащего на кровати. Думаю о тех днях в лесах. Думаю о том, как он рыл землю, как наконец-то остановился, о том, как, по моему мнению, сдался после ухода матери.

— Пол? — Мой отец вдруг оживляется.

Мне хочется молить его: «Не умирай», — но, наверное, это неправильно. Я уже приходил сюда. Лучше ему не становится — только хуже.

— Все хорошо, папа, — говорю ему я. — Все будет хорошо.

Он не успокаивается. Пытается сесть. Я хочу ему помочь, но он отталкивает мои руки. Смотрит мне в глаза, и я вижу, какой чистый у него взгляд, а может, только представляю, что вижу. Чтобы не так горевать.

В уголке глаза набухает слеза. Я наблюдаю, как она медленно течет по щеке.