Битва веков

Как и многие другие известные жертвы Иоанна Грозного, воевода Михайло Воротынский своей «смерти от пыток» весной тысяча пятьсот семьдесят третьего года не заметил — поскольку в лето сразу после сего печального события «покойный» служил, согласно архивным записям разрядной книги, воеводой в Большом полку все там же, на Оке, а в тысяча пятьсот семьдесят четвертом году даже начертал свой автограф на «Наказе о станичной и сторожевой службе». После кончины он оставил все свои земельные владения в целости и сохранности сыну своему Ивану Михайловичу — тоже известному воеводе, служившему царю Иоанну до самой его кончины.

Когда же в тысяча шестьсот восьмидесятом году со смертью князя Ивана Ивановича род Воротынских истощился, то земли их были взяты в казну на основании «духовной», написанной собственной рукой все того же князя Михаила Ивановича Воротынского: «А что есми будет дети мои или дети детей моих изведутца бездетны, и та вотчина моя вся государю царю и великому князю Ивану Васильевичу всеа Русии».

Храбрый воевода Дмитрий Хворостинин, вступивший в опричнину едва ли не с момента ее основания и там выдвинувшийся благодаря таланту военачальника, а не знатности; начавший битву при Молодях нападением на крымский обоз и завершивший ее победоносной атакой из гуляй-города навстречу кованой рати князя Воротынского — тоже служил долго и честно, провел в боях и походах большую часть жизни, однако закончил дни не в битве, а тихо и мирно, в своей постели, приняв перед смертью, в тысяча пятьсот девяносто первом году, монашеский постриг под именем Дионисий.

По странному совпадению, род князей Хворостининых угас в те же годы, что и род Воротынских.

Известие о великой победе докатилось даже до глухого болота возле Великих Лук, больше известного у местных жителей как Козютин мох. По декабрьским морозам до него наконец-то добрался через сугробы одинокий всадник, до того вынужденный сделать широкий круг через Свиягу и Москву.

Одетый в рысий налатник и меховые шаровары путник спешился возле входа в землянку, ослабил подпруги, набросил узду скакуна на ветки кустарника, вошел в потаенное жилище, спустился по закрученной вдоль стены лестнице и небрежно поздоровался со стариком в полотняной рубахе, колдующим над глиняной плошкой:

— Привет, Лютобор! Как дела?

— Великие боги! Чадо! — удивился старик.