7
0
Когда Дубравин закончил свой рассказ, Владимир Петрович спросил:
— Так, говоришь, портсигарчик смутил ее?
— В этом вся соль…
— Хорошо! — Маясов поднялся из-за стола, открыл сейф, вынул из него тощую папку с делом о розыске Букреева и начал быстро листать, что-то отыскивая. Наконец нашел, уткнулся в какой-то лист, забыв о сидящем в кабинете Дубравине. Потом, видимо, вспомнив, сказал:
— Поработал ты, Николай Васильевич, неплохо. Иди отдыхай.
Когда капитан ушел, Маясов начал снова читать букреевское дело. В седьмом часу вечера он закрыл папку, отодвинул ее от себя. Некоторое время сидел неподвижно, уставив невидящий взгляд куда-то в стену. Потом вдруг сказал негромко:
— Теперь при помощи Шестакова и попробуем все повернуть! — И решительно протянул руку к телефону.
2
Остро необходимого разговора с начальником уголовного розыска у Маясова в тот вечер не получилось: дежурный сказал, что подполковник уехал из отдела «ровно в семнадцать ноль-ноль».
«Ишь ты, какой пунктуальный стал, — досадливо усмехнулся Маясов. — Что-то на него не похоже…»
Наутро, прямо из дому, Владимир Петрович поехал в милицию. Шестаков был у себя. Он сидел за столом, через лупу разглядывал лежавший перед ним фотоснимок. Вид у подполковника был нездоровый: лицо желтоватое, под глазами мешки.
— Загрипповал, что ли? — спросил Маясов.
Шестаков не ответил, только кивнул, приглашая сесть.
— Нового ничего нет? — привычно поинтересовался Маясов.
Шестаков мрачно усмехнулся:
— Ты что, думаешь, если к нам будешь через день ходить, то расследование ускорится?
— А кто же вас подталкивать должен, как не я, — шутливо сказал Маясов.
Но Шестаков не принял шутки.
— Я тебе, Владимир Петрович, уже говорил: пока Женьку Косача не разыщем, едва ли распутаем этот клубок.
— Ладно, — сказал Маясов, — я сейчас не за тем приехал.
И он коротко рассказал, что удалось узнать за последнее время о любовнице Савелова — Булавиной.
— В общем ведет она себя как-то неестественно и в высшей степени нервозно, — заключил Маясов.
— Для нас это не новость, — сказал Шестаков. — В ее положении спокойной быть нельзя."
"— Отчасти правильно. Но если это горе и искренне то за ним стоит что-то еще, какой-то непонятный страх… И другое припомни: ее показания здесь, в милиции, — из допроса в допрос одно и то же, со скрупулезной точностью, будто зазубрила.
— И что же ты предлагаешь?
— Мы к этой артистке не первый день присматриваемся. А теперь я пришел к выводу, что прежний план действий надо поломать и все повернуть по-другому.
— Давай точнее.
— Предлагаю вызвать Булавину к нам, в КГБ, допросить ее вполне официально и при этом посмотреть, как она станет реагировать. Это будет началом…
— Обожди! — Шестаков протестующе подняв широкую ладонь.
