19
0
— Зачем это?
— О, допрос будет, нам капут.
— И по заслугам. А я при чем?
— Мы есть в гестапо... О, Ганс знает гестапо! Фридрих — не сумасшедший, Фридрих — провокатор...
Глава седьмаяЧЕЛОВЕК РОЖДАЕТСЯ ГОЛЫМ"
"Неизвестно, какие открытия еще сделал бы Эрих, но сверху загрохали шаги, дверь открылась, и ослепленного светом Быкова вызвали, точнее, вытащили на допрос. Привели его в угловую келью, через окно которой были видны кусок дороги, бурое осеннее поле и сосновый лес. Сначала Быков зажмурил глаза — больно ударил солнечный свет, потом почувствовал тоску по свободе, по своей землянке, по товарищам. «Ох, Пашка Быков, много ты наделал ошибок: взял в разведку письмо, занялся болтовней с фрицами... Теперь хоть не зевай, может, еще и не все потеряно», — думал он.
— Фамилия, имя, отчество, часть? — спросил по-немецки тот, что вчера был начальником группы, захватившей врасплох Быкова. Теперь на нем хорошо сидел костюм из серой шерсти, а глаза смотрели из-под насупленных бровей холодно и испытующе.
— А вы кто такой? — в свою очередь спросил Быков. — Вчера вы были военным, сегодня стали штатским.
— Ах вот оно что!.. Ну, это пустяки, мимикрия — и не больше. Вы находитесь в штабе интернационального антифашистского отряда, и я попрошу отвечать на мои вопросы.
— Я не фашист и, значит, за них не ответчик.
— Оставим болтовню. Вот ваши документы. Ганс Эрман, рядовой, призван из запаса по округу Луккенвальде.
— Документы не мои, точно так же как и шинель, из которой вы их извлекли. Я русский.
— Вот как? Это совсем интересно... Иуда, продавший отечество, даже не за реальные тридцать сребреников, а за немецкие посулы? Ну что ж, будем судить сразу за два преступления.
Быков был совершенно озадачен.
— Я русский, — сказал он, — и ничего общего не имею с теми мерзавцами, о которых вы говорите.
— И надел немецкую шинель для форса? И разгуливаешь по лесам в компании немцев ради поправки здоровья?
— Повторяю: я русский, но подробностей сообщить не могу.
Допрашивающий пожал плечами.
— Немцу не было бы надобности доказывать что-либо, но русскому я сделаю уступку. Михаил Васильевич, крикнул он в соседнюю келью, — зайди сюда!
Из соседней комнаты вышел среднего роста, плотный мужчина лет тридцати пяти, судя но выправке, фронтовик. Левая рука его безжизненно висела вдоль тела.
— Вы русский? — спросил Быков.
— Русский... А вы, русский, ради чего напялили на себя это барахло?
— Вот этот тоже был вчера...
— Тебя это не касается.
В беседе с начальником штаба отряда — а им и был Михаил Васильевич — Быков рассказал о своих злоключениях.
— Может быть, и так, — произнес начальник штаба. — Но чем все это докажешь? Человек рождается голым, а потом натягивает на себя то, что ему нравится, что может или что выгодно.
