35
0
Беляков смотрел недоверчиво — разыгрывает его оперативник, что ли? Стас говорил спокойно, слегка улыбаясь, скрывая душившую его злость.
— Да-да, как у Родена — берем каменную глыбу и отсекаем все ненужное.
— Но ведь это, наверное, дьявольски трудная задача, — растерянно произнес Беляков.
— Нет. Если привыкнуть, то ничего, — успокоил Стас, подумав: “Ох, милиция, милиция! Горький, черствый хлеб!”
По лицу Белякова было видно, что он в Стаса не верит. “Медаль надо было надеть”, — усмехнулся про себя Стас.
— Все это так непостижимо, нет никаких логических объяснений всему свершившемуся, — сказал Беляков и очки его запотели.
"Больше всего Стаса бесило, что Беляков молод. Ну, старый, какой-нибудь пенсионер со сквера, обыватель доминошный бормотал бы такое — понятно. Но молодой совсем парень — это уж черт те что! Только бы не сорваться, спокойно:
— Как я понимаю, вы хотите получить от меня расписку в том, что я обязуюсь найти убийцу. Такой расписки я вам не дам. И никто не даст. Потому что я — человек. И всякий другой оперативник — молодой или старый — только человек.
— Каким же образом? — с интересом спросил Беляков.
— На моей стороне закон, все люди, общественное мнение, — устало сказал Тихонов. — Наконец, я человек, а он — волк, человеко-волк, и рано или поздно мы его загоняем за флажки.
— Да-а, это по-своему убедительно, хотя довольно общо, — упрямо сказал Беляков.
— Ладно, предлагаю эту криминалогическую дискуссию перенести на внеслужебное время.
Около трех часов Стас задвинул последний ящик стола, откинулся на стуле. Все. Не нашлось ничего интересного. Беляков тоже устал от напряжения — он расшифровывал Стасу некоторые непонятные Танины записи.
— Вот посмотрите ее последний блокнот. Она забыла его у меня на столе, уходя в понедельник.
“Предпоследний, — подумал Стас, — последний был у нее в сумке”.
Он взял из рук Белякова красную ледериновую книжку, долго листал. Записи и пометки о людях, каких-то кораблях, атомной электростанции на Чукотке, сказка о диком олене Хоре и очень много фраз — вставочек, наподобие режиссерских ремарок: “Гораздо больше экспрессии”, “Это одеяло лжи, сшитое из лоскутков правды”, “Потеря темпа”, “Врет так интересно, что не хочется спорить”.
Видимо, у Тани была привычка механически записывать отдельные мысли. Уже в самом конце шли наброски очерка о людях Ровенского комбината, который завтра будет напечатан в газете. На последней странице написано: “М.П.Синев, А.Г.Громов, Шурик, А.Ф.
