8
0Султан Гирейклыч поднялся на стременах и гаркнул:
— Люди! К вам пришла свобода! Вот вам бургомистр из местных — бывший большевистский узник, а ныне глава самоуправления господин Лихан Дауров! Его отец — осетин верой и правдой служил белому царю! Свободно живите, люди, под мудрым руководством фюрера. Слава Гитлеру — освободителю!
* * *
Султан Гирейклыч полез целоваться с дедом и бабкой, а заодно и принять уже окаменевшую буханку.
А слово взял белогвардеец Шкуро.
— Казаки! — крикнул он в сторону дедов, бабусь и женщин с детьми, в толпе виднелись и надвинутые на самые брови потертые кепки и старые кубанки. — Помните ли вы меня, своего боевого атамана? А? Большевичкам не по вкусу пришлось! Ха — ха! Так позвольте же, господа терские казаки, атаману сказать вам отцовское слово. — Шкуро согнал с лица ухмылку. — Я, наделенный высоким доверием, громко зову всех вас, господа казаки, к оружию и объявляю всеобщий казацкий сполох на Кубани, Куме е Тереке! Вставайте под мое старое знамя «волчьей сотни» все, как встарь, от мала до велика, в ком кипит горячая казацкая кровь. Дружно отзовитесь на мой клич, и мы всем казацким станом докажем великому фюреру — освободителю и храброму немецкому воинству, что мы, казаки, верные друзья и в добрый час, и в лихую годину! А мне бы только с вами до Кавказа добраться. Там меня, старого волка, каждый пес помнит! Ха — ха! Как приеду на белом коне, сразу же весь Кавказ подниму против большевиков. Ну? Кто из вас первый решит записаться в наш казацкий кош на кулеш с салом и чарку доброй горилки?
— Я!"
"Из толпы вышел заросший ржавой щетиной здоровяк в грязном ватнике и забрызганных грязью кирзовых сапогах, взял за узду атаманского коня, словно верный джура, и застыл, настороженно помаргивая.
Шкуро тоже уставился на него, небоязливого и, видать, хорошо вышколенного, и вдруг с неподдельной радостью вскрикнул:
— Сотник Доманов! Ты?!
— Узнал, — тихо сказал человек в ватнике.
— Откуда ты взялся, волчище?
— Из камеры.
— Ну, слава Йсу, кончились твои адские муки!
Старый лицедей Шкуро, растроганно сопя и покрякивая, слез со своего тонконогого жеребца, обнялся с бывшим сотником, трижды расцеловавшись, смахнул широким рукавом слезу. Неутомимо стрекотал нацеленный на эту сцену киноаппарат. Обер — лейтенант в лоснящемся «хорьхе» поманил пальчиком к себе замызганного сотника, и «скупая мужская слеза» не помешала Шкуро мигом узреть этот указующий хозяйский перст.
— Иди, казак, иди, коли атаман кличет, — подтолкнул он Доманова в плечо к «хорьху».
Задуманная Дауровым товарищеская вечеринка с неограниченным набором напитков превратилась в пьяную оргию в честь узника и «мученика» Доманова.
