Антология советского детектива-1

— С белогвардейцем я и говорил бы по-иному, — для него иммунитет не помеха.

— Что верно, то верно. К какой же категории вы меня относите?

— К самой несчастной.

У Северцева дрогнули брови, лицо напряглось.

— Как вас понять?

— Не беспокойтесь, Антон, трусом вас не назову, но я мужества не вижу. Хотите вернуться на родину, а риска боитесь...

— Что? Я...

— Знаю, знаю, — выставив ладонь и как бы отметая все возражения, перебил Михаил. — Вы не побоялись завербоваться через Брандта в германскую разведку, не побоялись рассказать обо всем Лоре Шамбиж, а через нее и Эмилю Шамбижу, которого знали как преданного друга Советского Союза.

Все это вы совершили. Так почему же боитесь сделать последний шаг, почему не доверяете мне? Будь я провокатор, я не тратил бы времени на разговоры, потому что знаю о вас достаточно, чтобы вас уничтожить.

Некоторое время Антон молчал, пальцы его машинально расправляли складки грязноватой зеленой скатерти. Когда он поднял на Михаила взгляд, в глазах его не было прежней отчужденности.

— Кто вы?

— Советский гражданин."

"— Я хотел бы знать цель вашего приезда в Париж. Не думайте, что это праздное любопытство, — поспешил он заверить.

 — Для меня важно знать все: я не хочу быть слепым орудием в чьих-то руках. Если вы агент ОГПУ и приехали насчет Брандта, так и скажите.

— Да.

— Вот это другое дело.

Он улыбнулся впервые за время их разговора, в тоне его исчезла злая «колючесть», морщинка между бровей разгладилась, и теперь ему можно было дать не больше двадцати.

— Я должен вам помочь? — быстро спросил он.

— А у вас есть желание помочь? — вопросом на вопрос ответил Михаил.

— Назвался груздем — полезай в кузов. Так ведь?

— Знаете русские пословицы?

— Из книг больше, — пригладив ладонью волосы, сказал Северцев.

 — Эту, правда, отец часто повторял. Но сам хоть и назвался груздем, в кузов лезть не захотел.

— Он был дворянин?

— Да. Инженер. Статский советник. Ананий Сергеевич Северцев. Служил в Москве по ведомству путей сообщения. Я ведь москвич по рождению. Жили на Тверском бульваре. Мне пять лет исполнилось, когда увезли меня из Москвы. В восемнадцатом году. А памятник Пушкину помню... Смутно, конечно. Будто во сне видел...

О прошлом Северцев говорил подчеркнуто сухо, без выражения, будто читал отчет.

Было ясно, что он старается не проявить чувств, возбуждаемых воспоминаниями, так как, по-видимому, не желает показаться своему новому знакомому человеком сентиментальным и недостаточно мужественным.

Вообще для уха Донцова его русская речь звучала непривычно, слишком «книжно», что ли. В интонациях ее не слышалось разговорной живости.

— Эмигрировали через Одессу, — продолжал Северцев. — Была у меня еще сестренка трех лет. Похоронили в Варне. Так сказать, на православной земле.