Антология советского детектива-1

Во всяком случае консьержка дома № 5, в котором снимал комнату инженер, была убеждена, что «мсье Журавлёфф» родился и вырос в Париже. Пожалуй, знание языка и определило крутой поворот в его судьбе. Согласившись поехать на работу за границу, Журавлев не догадывался, что здесь мало обладать специальными инженерными знаниями. Требовалось быть еще непреклонным бойцом и немного дипломатом. Наибольшие затруднения Журавлев испытывал как раз в том, чтобы выработать и соединить в себе оба эти качества. Здесь не поговоришь с каждым запросто, в открытую, не поспоришь до хрипоты.

Здесь считались только с выгодой и уважали только силу. Здесь побеждала не логика, а хитрость, не прямота, а изворотливость. За год Журавлев сумел постигнуть эти противоестественные для него, недавнего комсомольца, истины, начал разбираться в так называемых деловых людях, научился употреблять против них их же оружие.

И прежде всего он научился осторожности. Шел 1934 год. В Париже все еще подвизались белоэмигранты, чью злобу против Советской России не укротило время. В конце зимы подняли голову фашисты, и только народный фронт, призвавший рабочих дать отпор последователям Гитлера, предотвратил фашистский переворот.

Не были редкостью провокации против работников советского посольства и торгпредства. Но зато какое огромное, ни с чем не сравнимое удовлетворение, какую гордость испытывал Журавлев, когда, попав по делам на завод, встречал дружеские улыбки рабочих, слышал негромкие слова «совиет ами». Этим искупалось все. Париж стоил того, чтобы жить в нем и бороться. Рабочий Париж не забывал своих бойцов. В их память он воздвиг июльскую колонну, а прах своего вождя Жана Жореса поместил в Пантеон.

Был конец октября. Держались теплые, ясные дни. Деревья тронула желтизна, и казалось, что бульвары стали просторнее, а здания светлее.

Около шести Журавлев возвращался домой. Поравнявшись с решеткой Люксембургского сада, не сумел преодолеть искушения и свернул на боковую аллею, ведущую к фонтану Медичи. На скамейках сидели задумчивые чистенькие старички и старушки. Они удивительно гармонировали с желтой, освещенной косыми лучами солнца листвою, с предвечерней тишиной, вернее, с отдаленным глухим шумом города, который здесь воспринимался, как тишина.

Журавлева изумляла и умиляла эта непостижимая способность парижан вписываться в окружающий пейзаж, не только не нарушая его настроения, но, напротив, усиливая. Даже бродяги, что ночевали под мостами через Сену, выглядели декоративными деталями.

Полюбовавшись перспективой главной аллеи, видом Люксембургского дворца, воробьями, что взлетали из-под самых ног и потом захлебывались чириканьем, Журавлев отправился к себе. Было немножко грустно.