Агония Хана

Она провела кончиками пальцев по его щеке и вдруг спросила:

- Тебе нравится говорить мне «нет»?

- Ну почему, разве сегодня ночью я мало говорил тебе «да»?

- «Да, малыш», «да, раздвинь ножки», «да, кричи для меня» – не считается.

А это провокация, он улыбнулся уголком рта. От того, как она это сказала, у него снова встал. Эта Марианна более откровенна, чем та нежная и скромная. Но ему она нравилась больше, вот такая дерзкая, умеющая дать отпор, и от того такая сложная.

- Еще как считается.

В ее животе тихонько заурчало, и он рассмеялся.

- Я голодная.

- Я тоже, очень голодный, просто изнывающий от голода.

Ладонь легла ей на живот и не спеша поднялась к ребрам, чуть выше. Нежно коснулся соска, обвел темную ореолу и посмотрел ей в глаза – потемнели.

- Ненасытный, - провела рукой по его груди, где остались следы от ее ногтей и зубов, - Разве на тебе все не заживает мгновенно?

- Кто-то кусался и царапался, как дикая кошка… Заживает… просто я давно не ел… и немного устал, - сказал и застыл. Упоминание о его голоде могло быть сейчас неуместным. Дерьмо… мог бы и промолчать.

- Как часто ты… ешь?

Накрыла ласкающую руку своей рукой.

- Каждый день… иногда раз в два дня. Внизу большой холодильник с пакетами донорской крови.

Настороженно посмотрел ей в глаза, ожидая реакции.

- А… по-настоящему ты ешь?

- Почти нет. Не ради насыщения точно. Не ем с тех пор, как принят в клан.

- Моя кровь, разве она не возбуждает тебя, или ты контролируешь себя?

Захватил ее палец губами, спустился поцелуями к ладони. Она пахла им. В мозгу болезненно вспыхнули прикосновения этих рук к его телу и плоти. В паху заныло. Проклятье, он снова хотел ее.

- Твоя кровь для меня слишком ценная, каждая капля дороже жизни.

Сиреневые глаза восторженно вспыхнули. Ей нравилось то, что он говорил. В ее животе снова требовательно заурчало.

- Отнесу тебя в душ, а потом прикажу принести завтрак… или обед… в постель.

Но когда отнес, снял всю одежду и поставил под струи прохладной воды, уйти не смог. Она вздрагивала от каждого прикосновения, словно после всего, что было, каждый нерв оголен до предела, а чувствительность увеличилась в тысячи раз. Но разве можно отказать себе в удовольствии увидеть, как закатываются ее глаза, и сбивается дыхание? Увидеть, как его женщина желает. Как жадно смотрит на него, с голодным блеском, с пересохшими губами, которые хрипло шепчут его имя. Знать, что это он вызвал такой дикий, бешеный голод в ней. Она не просто хочет… хочет ЕГО. Ника. Как никто и никогда в его вечной жизни не хотел. Прикасаться к ней и дарить наслаждение, и получать от этого кайф, несравнимый с дозой красного порошка, несравнимый ни с чем. Когда-нибудь она снова скажет ему «люблю», он готов подождать, когда она рядом. Вот такая, доступная… принадлежащая только ему.