Жена самурая

Но дело в том, что я видела, как она вместе с каким-то типом взяла из сейфа деньги, которые Нарбус утром за статьи какие-то получил.

– Однако… – протянула я, удивившись.

– Да… а я, идиотка, звонить Нарбусу побежала – мол, так и так, а он мне не поверил… не поверил, обвинил в том, что это я деньги взяла… я! А я никогда… ни разу в жизни… у меня папа военврач был… он бы никогда мне не простил… никогда! – И тут Ольга вдруг заплакала.

– Ну-ну, перестань. – Я подошла и обняла ее за плечи. Ольга вцепилась в меня и плакала, вздрагивая всем телом. Я гладила ее по волосам и чувствовала себя старой, умудренной опытом совой. Мне в жизни пришлось пережить столько, что слова доцента Нарбуса не казались мне такой уж большой проблемой. Но это мне – а Ольга вот восприняла это как трагедию. Хотя… Ведь Валентин Станиславович выгнал Ольгу с кафедры и наверняка сделает все, чтобы она не смогла восстановиться и закончить работу, которую, как я знала, та писала с увлечением. Я была уверена в том, что все обстояло именно так, как она рассказала мне, и никаких денег из сейфа Ольга не брала – будучи девушкой неглупой и с принципами, она ни за что не решилась бы на подобное. Она как-то рассказывала мне о своем отце, и сейчас я могла прозакладывать голову – воровство в их доме считалось первейшим преступлением, равно как и предательство. Так что Нарбус был сто раз не прав, обвиняя Паршинцеву в этом.

– Оль, ты погоди рыдать. Может быть, я с ним поговорю? – предложила я, понимая в душе, что, во-первых, Нарбус вряд ли станет меня слушать, а во-вторых, гордая Ольга наверняка сейчас откажется.

Так и вышло. Мгновенно прекратив плакать, Паршинцева распрямилась на барной табуретке и проговорила:

– Ты что! Спасибо, конечно, но мне никогда и никто протекций не составлял!

– Я не предлагаю протекцию. Я предлагаю просто… – Но она мягко перебила:

– Сашенька, спасибо тебе, но не нужно. Я должна сама ему доказать. Сама!

И это мне понравилось. Честно говоря, на месте Ольги я вела бы себя так же.

Мне вдруг стало жаль ее. За время нашего общения я успела сделать определенные выводы и немного узнать и понять эту девушку. Работа на кафедре была для Ольги мечтой, которая теперь повисла на волоске. Характер Нарбуса был притчей во языцех – Валентин Станиславович, как говорится, имел хорошую память и часто злился, хотя так-то не был злопамятным. Следовательно, рассчитывать на его благосклонность Ольга теперь вряд ли могла, коль замахнулась на святое – любимую дочь доцента. Странное дело – о пристрастии белокурой Стаськи к игровым автоматам знали многие, даже я собственными глазами несколько раз видела ее выходящей из небольшого зальчика неподалеку от академии, а сам отец каким-то непостижимым образом пребывал в блаженном неведении.