3
0
А потом… Ближе к обеду, когда у меня уже вроде как выбиты все пробки, раздается стук в дверь. Подхожу, открываю и… Удар в лобовое. Вдребезги.
Маринка… Маринка моя…
– Даниил, смотри, что за прекрасную гостью я тебе привел.
На гнусную похотливую рожу отца смотрю мельком. И этого хватает, чтобы пожелать на месте его четвертовать.
Хватаю Чарушину за руку и грубо тащу на выход.
– Даня… Дань… – пытается она что-то пищать по пути.
А я вслушиваюсь, тихо ли на периметре, будто не колоритные звуки ебли в этот самый момент можем уловить, а выброс миномета. Если ночью и первую половину дня от боли горел, то сейчас все отступает.
Маринка… Маринка Чарушина в моем доме.
Не дай Бог она узнает… Не дай Бог увидит…
И эти конченые извращуги… Не приведи Господь, коснуться ее посмеют!
– Даня…
Только выволочив ведьму за ворота, останавливаюсь. Там, конечно же, не гнушаясь матов, выплескиваю весь ужас, что кружит внутри.
– Какого хрена, Марин?! Какого хрена ты, мать твою, приперлась?! Никогда больше сюда не приходи! Слышишь, блядь? Никогда!
И обида ее ярая, и даже слезы в глазах не стопорят кошмар, что я проживаю.
– Почему? Что такого, Дань? Ты же к нам приходишь… Я тебя никогда не прогоняла… А-й-й… – вскрикивает, кривясь от боли. – Ты мне запястье сейчас вывернешь, дурак… Пусти, маньяк…
Отпускаю, конечно.
Упираясь ладонями в каменную кладку, со свирепой рожей блокирую проход. Умом понимаю, что мимо меня она обратно во двор не ринется, но все равно очкую и перестраховываюсь.
– Иди домой… Проваливай на хрен, Марин!
– Ну и пойду! Ну и пошел ты! – молотит меня кулаками в грудь, когда там и без того месиво. – Я тебя ненавижу! Ненавижу, Дань!!! Больше всех на свете!
– Отлично, Марин! Молодец!
– Чтоб я еще когда-то к тебе приблизилась… Да ни за что!!! Семь последних язв предпочтительней!
– Взаимно, Марин!
– Сволочь… Подонок… – горланит, продолжая меня избивать.
– А вот ни хуя, Марин… Не сниму!
– Отдавай, сказала! Отдавай! Ты мне больше не жених, ясно?!
– Жених?! – выдыхаю это совершенно убитым голосом."
"И не знаю, что в этих словах сильнее страшит: само по себе существительное или отрицательная приставка, которую Чарушина относительно меня с ним использует.
– Больше нет…
– Уйди ты уже, а?! Исчезни, твою мать! – рявкаю так, чтобы точно ее испугать. – Не доводи, блядь, до края! Потому как, повторюсь, настоящей жести ты от меня еще не получала!
Она отшагивает. Застывает.
Смотрю на нее… И вновь адское пламя боли – все, что я чувствую. Все, чем мой гребаный организм дышит.
– Я тебе полдня звонила… Я тебе сказать хотела…
Сжимаю ладони в кулаки.
– Ты мне больше неинтересна, Марин… – давлю предельно сухим тоном, без всяких эмоций.
