Запрет на тебя

С трудом подавляя тошноту, планомерно втягиваю носом кислород, несколько раз моргаю и, наконец, сталкиваюсь с Даней взглядами.

В его широко раскрытых глазах все еще мерцает тот дикий ужас, что, вероятно, только мои чувства в нем и способны вызвать.

Мучительно это, конечно же, принимать… Но я ведь изначально понимала, на что шла.

– Скажи, что это неправда! – требует, встряхивая с такой силой, что у меня клацают зубы. – Скажи, блядь!!!

– Я не могу… – выдыхаю сдавленным шепотом.

Лицо Шатохина искажается. Невозможно определить, каких чувств в этой гримасе больше.

Злости? Презрения? Или все же боли?

– Нет… – непримиримо мотает головой.

– Нет… Нет… Нет, ты не можешь меня любить! – снова на рев срывается. – Ты, мать твою, не можешь меня любить! Ты ни хрена обо мне не знаешь! Ни хрена, Марин! Ты не знаешь меня! – талдычит с такой свирепостью, что от его ора едва перепонки не лопаются. – Меня любить нельзя!!!

– Я знаю о тебе все! – парирую с тем же отчаянием.

А Даня вдруг отступает и начинает смеяться. Смотрю на него – высокого, статного, по всем параметрам прекрасного, и сердце трещит.

Что, если это наша последняя встреча?

Нет… Нет же! Не может такого быть!

– Тебе только кажется, что ты меня знаешь, Марин… – протягивает Шатохин каким-то таким мрачным тоном, что мне совсем уж страшно становится.

Вздрагивая, обхватываю себя руками. Но взгляд с него не свожу. – То, что ты видела за этот месяц – лишь верхушка айсберга.

– А я знаю не только то, что видела! – в пылу упрямства выдаю часть той информации, которую рассчитывала придержать.

Даня щурится и обратно ко мне шагает. Толкаясь лбом в мой лоб, впивается еще более разъяренным взглядом, чем до этого пронизывал.

– Уймись, Марина! Уймись, блядь!

Но я не сдаюсь.

– Дань… Нам ведь было так классно вместе... Признай уже, что я для тебя тоже особенная-особенная… И не потому что я – сестра твоего друга. А потому что я – это я! Твоя Маринка… Твоя, Дань!

Концентрация ужаса внутри его зрачков растет с безумной выразительностью. Я содрогаюсь и отшатываюсь еще до того, как он берется отвечать.

– Что, блядь? – высекает с жесточайшей насмешкой. – Какая еще особенная-особенная? В своем уме, Марин? – в первый раз этот вопрос почти ровно задает. А во второй, когда я не отвечаю, уже с надрывом горланит: – Я тебя спрашиваю, ты, блядь, в своем уме?! Тебе же не десять лет, че ты такая глупая?!

– Ты меня тоже полюбишь, – проглатывая обиду, упрямо несусь к своей единственной цели.

– Полюбишь, Дань! Я ведь Чарушина... – апеллируя своей фамилией, заставляю его вздрогнуть и попятиться. Знаю, что у него свои заморочки насчет всей моей семьи, но сейчас их игнорирую. – Мы, Чарушины, однолюбы. Если я люблю тебя, значит, ты – моя половина.

И снова мои слова вызывают у него хохот.