10
0
— И были случаи, когда ваши офицеры сами выбирали себе смерть? — спросил потрясенный Колчин. — Никогда про это не слышал.
— Если твои психоаналитики указывали, что ты никуда не убежишь, тогда да, предлагали выбирать самому. Обычно даже не спрашивали. Убирали быстро и без лишнего шума. Думаешь, — продолжал Лукахин, — вышел полковник на пенсию, сидит в деревне, копается в огороде — и все?
Он снова разлил по стаканам мутную жидкость из бутылки.
— За встречу!
На этот раз Колчин ощутил, что жидкость ударила-таки в голову.
— В любой день, в любой момент, когда всплывет какая-нибудь давняя история, давняя операция, о которой нельзя знать, — и все. Приедут ко мне твои коллеги, подполковник, выпьют со мной чаю и уедут. А потом будут меня хоронить за казенный счет. — Он невесело усмехнулся. — Мы знали, на что шли. Это тогда называлось «долг перед родиной».
— Нелюбимая была у вас родина, — пошутил Колчин.
— Ты не понял, подполковник. В нашу группу попадали только добровольцы, только после строгого отбора. Было такое понятие — родина. Весь Советский Союз. Брали в группу в основном детдомовцев — тех, кого воспитала и вырастила страна. Вот за эту страну мы и дрались. За нее шли под пули, не боялись ни жизни, ни смерти. Знаешь, сколько раз я был ранен? Восемь. И горжусь этим, как своими наградами. Из них три раза в Афганистане. Когда мертвых офицеров шли доставать, чтобы не достались на поругание душманам. А ты говоришь: «нелюбимая». Когда Советский Союз развалился, я стреляться хотел, жена насилу ружье отобрала.
Колчин молчал, не решаясь что-либо сказать.
— Тебе ведь, наверное, Марк Фогельсон не понравился, — продолжал Лукахин. — И вид его не понравился. Такой интеллигентик с бородкой. Он, между прочим, восемь языков знает и за рубежом был неоценимым агентом. Но дело даже не в этом. Знаешь, какая у него судьба? Он из Львова. Во время войны в еврейском гетто убили всю его семью: отца, мать, брата, сестру. Перед тем как мать забрали, она успела спрятать его в канализационном люке. А потом два фашиста прямо на этом люке насиловали и убивали его мать. А он внизу сидел и все слышал. Взрослый уже был, семь лет было. Когда Красная Армия вошла в город, он три месяца говорить не мог. Его потом долго лечили, чтобы он снова говорить начал. В двадцать лет он в партию вступил. У него среди наград два ордена Ленина. А ведь еврей был. Чего там скрывать — не всем это нравилось."
"— Может, он вернулся к своей прежней работе? — очень тихо спросил Колчин.
Лукахин кивнул:
— Все может быть. Он моложе меня на пять лет. Мне уже поздно, поэтому я и отказался. Приходили от вас, предлагали. Я свое отработал. Сейчас вспомнили о профессионалах. А я с «демократами» не сработаюсь, не для меня это все.
