2
0А тот, бедный, был вынужден убраться отсюда, потому что его обвинили в совращении малолетней.
Вот только он у нее был не один. Я могла бы вам назвать других женатых мужчин, очень приличных и видных, за которыми она бегала. Совладать с собой не могла.
Потом Ле Тереки пытались выдать ее замуж, но здесь никто не захотел на ней жениться. Одно время их дом посещал молодой нотариус из Ренна, но, все про нее разузнав, потихонечку смылся.
Можете представить, как обрадовались Ле Тереки, узнав, что в нее втюрился молодой доктор из Парижа»."
"Мадам Мегрэ сидела рядом с мужем и, видимо, почти то же самое читала в другой газете, потому что, явно шокированная, вдруг подняла глаза от страницы и спросила:
— И ты всему этому веришь?
Он предпочел не отвечать, зная, что жена не любит смотреть в лицо некоторым реалиям жизни. После стольких совместно прожитых лет она предпочитала сохранять видение мира, сформировавшееся во времена детства и юности. А точнее, просто цеплялась за эти взгляды, не слишком в них веря.
— И это в шестнадцать лет! — вздохнула она.
— Полагаю, что этим она занялась еще раньше.
— Но ты же видел ее фотографию.
А Лассань продолжал:
«Доктор Лемер, который мог бы подтвердить нам эту историю, обустроился сейчас в Марокко, а его бывшая жена — как нас просветили, вторично вышедшая замуж — живет теперь на Юге.
Мы поискали подружек детства Эвелин и нашли троих, учившихся вместе с нею в школе, двое из них уже замужем и завели детей. Третья, друг семейства Ле Терек, живо отбрила нас:
— Все это ложь. И вообще, кому до этого дело?
Когда мы стали расспрашивать вторую, ее муж, присутствовавший при этом, запретил ей отвечать нам.
— Не вмешивайся. Ты же прекрасно знаешь, что это не принесет тебе ничего хорошего. Ко всему прочему вести расследование — дело полиции, а не журналистов.
Жена его умолкла и, как нам кажется, не без сожаления.
Разоткровенничалась только последняя из трех, продолжая во время беседы заниматься хозяйством.
— Все в школе, а потом и в лицее знали, что Эвелин больна и в любой момент может умереть. Она сама сказала нам об этом, и к тому же нас предупреждали о необходимости бережно к ней относиться. Об этом она тоже знала и говорила так: „Мне нужно сполна воспользоваться жизнью, поскольку не уверена, доживу ли до двадцати лет“.
Наши игры ее не интересовали. На переменах она забивалась в угол и о чем-то мечтала. Однажды — в ту пору ей было лет четырнадцать — она мне уверенно заявила:
— Я влюбилась, — и назвала имя одного очень известного в городе сорокалетнего мужчины, с которым мы почти каждый вечер сталкивались, возвращаясь домой из лицея. — Он не обращает на меня внимания, потому что принимает за несмышленую девчонку, но все равно будет моим.
