10
0
Он посылал его наверх, под самую крышу Дворца правосудия, проверить по картотеке, не числится ли за Флорантеном судимостей.
— Три судимости, шеф, но ничего серьезного.
— Мошенничество?
— В первый раз, двадцать два года назад, — чек без покрытия. Он проживал в те годы в меблированной квартире на авеню Ваграм и снял контору на Елисейских полях. Занимался импортом экзотических фруктов. Полгода тюрьмы условно. Восемь лет спустя осужден на год за жульничество и подлог. Тогда он уже снимал номер в небольшой гостинице на Монпарнасе. На сей раз ему пришлось отбыть срок наказания. Пять лет назад опять чек без покрытия. Без определенного места жительства.
— Спасибо, Люка.
— Что-нибудь еще, шеф?
— Сходи на улицу Нотр-Дам-де-Лоретт, расспроси торговцев. Жанвье это уже сделал, но теперь задача другая. Я хотел бы знать, не видел ли кто вчера между тремя и четырьмя перед домом или на соседних улицах «ягуар» голубого цвета с откидным верхом. Поговори также с хозяевами гаражей."
"Люка вышел; Мегрэ нахмурил брови. Эксперты Мерса не многого добились. Как и следовало ожидать, повсюду были обнаружены отпечатки пальцев Жозефины Папе. Однако на ручке входной двери их не было и вообще не было никаких отпечатков — их тщательно стерли.
Имелись также отпечатки пальцев Флорантена, в том числе в стенном шкафу и ванной комнате, но на ящике ночного столика, откуда убийца достал револьвер, не было ничего.
Впервые оказавшись в квартире, Мегрэ поразился царившей там чистоте и порядку. Жозефина Папе не держала прислуги — ни постоянной, ни приходящей. Он представил себе, как она сама, повязав волосы косынкой, убирает по утрам квартиру под льющуюся из радиолы негромкую музыку.
Лицо Мегрэ приобрело ворчливое выражение, появлявшееся у него тогда, когда он бывал недоволен собой: его терзали сомнения.
Не будь Флорантен в незапамятные годы его однокашником, не испросил ли бы он уже постановления на арест?
Между ним и сыном кондитера никогда не было того, что называется дружбой. Уже в лицее юный Мегрэ испытывал к Флорантену смешанные чувства. Шутник мог заставить смеяться весь класс и ради этого готов был пойти на все, даже наказание.
Но не было ли в его поведении своеобразного вызова, даже агрессии?
Он потешался над всеми, смешно передразнивал учителей, имитируя выражения лиц, привычки.
Насмешки, которые он отпускал, были хлесткими. Он же ревниво следил за тем, какое действие производят они на окружающих, и, если класс не разражался хохотом, его брала досада.
Не был ли он уже тогда не таким, как все? Не ощущал ли себя отличным от других? И не потому ли его юмор частенько отдавал желчью?
Став взрослым, уже в Париже, он изведал более или менее благополучные и трудные времена, познакомился даже с тюрьмой, но не изменился.
