0
0
Там, в жизни, Катарина терялась. Она готовилась к каждой встрече и репетировала перед зеркалом что позы, что слова, однако стоило появиться отцу, и они исчезали.
– Ты отдал меня ему…
– Королю.
– Старику. Грязному. Ужасному старику.
– Королю, – с нажимом повторил отец. – Думаешь, мне было просто устроить эту свадьбу? Поверь, смазливых девиц в Британии полно. И папаша любой готов был наизнанку вывернуться, чтобы дочь примерила корону.
– Но ты отдал меня, – Катарина стиснула кулаки.
Она по-прежнему ясно осознавала, что все происходит во сне, и это понимание придавало ей сил.
– Я надеялся, что ты-то поймешь, какая удивительная возможность тебе открывается. И что нужно было? Родить ребенка… просто родить ребенка…
– Сложно родить ребенка от мужчины, который не способен его подарить.
– К тебе возвращается дерзость? – отец скрестил руки. – Что ж, возможно, я поспешил. Следовало бы нанять учителей. И подождать немного, пока ты войдешь в должный возраст. Но у нас не было времени ждать…
– И я в этом виновата?
– Нет, – спокойно согласился отец. – Ты виновата в том, что, имея шанс, ты им не воспользовалась.
– Как?!
– Джон. Думаешь, я зря тратил силы, знакомя вас? Он сын своего отца. Одна кровь. Одна сила. И любой артефакт признал бы твоего ребенка…
– Ты… – Катарина отступила. – Ты хотел…
– Я надеялся, что ты догадаешься. Ты казалась мне несколько более сообразительной, чем твои сестры. Всего-то и нужно было… особенно после того, как на тебя потратили двадцать унций пыльцы. Да ты бы и от мертвеца понесла!
– Генрих, выходит, был хуже мертвеца…
– Куда хуже. Но одна ночь с Джоном, и ты стала бы неприкосновенна. А что вместо этого? Скулеж? Жалобы на жизнь? Слезы?
Сон. Просто сон.
Игра разума, в которой Катарина пытается найти смысл. А его, возможно, и вовсе нет. И беседует она не с отцом, сколь бы реальным он ни казался.
– Я был разочарован…
– И потому обрек меня на смерть?
– Если бы мне была нужна твоя смерть, тебя казнили бы спустя неделю после того, как ты переступила порог башни. Вспомни, Катарина, никто из них, кроме Анны, не продержался больше месяца… никто… кроме Анны и тебя, Катарина.
– Генрих заболел…
…Как ей потом сказали, а Джон, появившийся донельзя вовремя, обрел вдруг поддержку в Совете.
– Заболел, – согласился отец и сцепил руки за спиной. – Своевременно, верно? Но болезнь не помешала бы ему выступить на суде. А Совет… эти трусы сделали бы все сами. Ты не представляешь, чего мне стоило сдержать эту свору.
Не представляет. И представлять не хочет. Катарина хочет просто уснуть и спать, без снов и откровенных разговоров, без воспоминаний. Но все же…
– Зачем? – она задает вопрос, которого от нее ждут, как и подобает послушной дочери.
И сердце сжимается.
