0
0
– Кто? – Кайден поправил полупрозрачные ломтики копченой рыбы, которые пахли так одуряюще, что перешибали аромат обеих роз.
– Да… неважно.
– Хочешь, я его убью?
– Его?
– Могу и ее, но женщин все же предпочитаю не трогать."
"Под рыбой виднелось масло, а ниже – крупные куски свежего хлеба. И Кайден раскладывал веточки петрушки нехитрым украшением. Он протянул бутерброд, и Катарина приняла, осторожно.
– Не надо убивать. Его я выставила из дома, но, боюсь, тетушке моей не понравилось. Почему-то она решила, что я просто обязана выйти замуж за кого-то из кузенов. А я вообще замуж не хочу.
– Почему?
– Уже случалось бывать, – Катарина натянула рукава домашнего халата, прикрывая узоры. Пусть в спокойном состоянии они и не были видны, но все равно Катарина стеснялась. Пожалуй, стеснялась больше, нежели нынешнего своего домашнего обличья. – Ничего там хорошего нет.
– Чай будешь? Правда, сладкий очень. Я сладкий люблю. А Дуглас ругается, говорит, что мужчины должны пить горький.
– Буду. – Хлеб пах хлебом, крошки посыпались на ладонь, и Катарина втянула их, как любила делать в детстве, которое вдруг взяло и ожило, ибо только в детстве возможна столь вопиющая беспечность. – Я тоже сладкий люблю.
– Тебе можно.
– Спасибо, – она подвинулась и нерешительно спустила ногу, коснулась тугой лозы, и листья щекотнули кожу. – Если упаду, ты меня поймаешь?
– Непременно.
Листья шелестели.
А во фляге булькал чай, темный и горький, щедро приправленный медом и оттого ароматный. Пить приходилось из фляги, передавая ее друг другу. И было в этом что-то донельзя неправильное. Куда более неправильное, чем просто это вот сидение на подоконнике.
И тишина слушала их.
И Катарина наслаждалась что тишиной, что чаем, что бутербродами, которые сейчас были куда вкуснее перепелов и гусиного паштета. Но все хорошее имеет обыкновение заканчиваться. И Катарина вздохнула, слизала с пальцев последние крошки и попросила:
– Расскажи мне.
– О чем?
– Не знаю. О чем-нибудь… о доме. Тебе ведь доводилось бывать здесь раньше?
И Кайден кивнул.
– О хозяйке его. О своих родителях. Или о детстве… мое вот было таким… не знаю. Никаким. Вспоминать не хочется.
Катарина обняла себя и вовсе не потому, что стало вдруг холодно. Но на плечи вдруг упал теплый дублет, от которого опять же пахло медом. И молоком? Определенно.
– Тогда не вспоминай, – разрешили Катарине, а еще дотянулись, потрогали волосы. – Они такие мягкие… извини.
– Ничего. Я думаю обрезать.
– Зачем?
– Так… возни много. И мыть тяжело, и расчесывать. И вообще…
Опустевшую флягу она вернула хозяину. А тот вдруг сказал:
– Когда-то там, у пруда, росла земляника… нет, в лесу ее и без того полно, но здешняя была особенно крупной. Каждая ягода с соверен.
