6
0
– Борецкой нету, не пришла, – шепнул сзади Борисов, догадавшись, кого высматривает государь. – Ефимья Горшенина – слева, под хорами, в златом полувенце. Настасья Григориева – справа, близ великих икон, в черном плате.
Крестясь на три стороны, Иван коротко, но цепко глянул налево, потом направо – и в той стороне задержал взгляд чуть дольше.
Наместник спросил:
– Прикажешь сейчас?
Великий князь, отворачиваясь, кивнул.
Тогда Борисов щелкнул пальцами. К нему протиснулся слуга, начал откатывать кресло. Выглядело это так, словно боярин не смеет находиться рядом с государем, когда тот общается со Всевышним.
Наместник будто утонул в густой толпе, но некоторое время спустя вынырнул – и оказался подле боярыни Григориевой. Вокруг нее, почти как подле Ивана, была почтительная пустота – никто не давил, не напирал.
– Что, матушка, подумала? – тихонько спросил Борисов.
Настасья на него не смотрела, размашисто крестилась.
– Подумала.
– И что решила?
– О том, Семен Никитич, уж не взыщи, говорить буду не с тобой. С ним. Пусть завтра вечером на пир ко мне пожалует. Вместе с братьями.
Борисов давно знал Каменную, удивить его было трудно, а все же качнул головой – ну, Настасья!
Недоверчиво переспросил:
– Так и сказать? Что не ты к нему, а он к тебе? Гляди. Осерчает.
– Он у вас холодный, серчать не умеет. – Настасья поглядела на застывший профиль великого князя. – Не хочет ключ к Новгороду получить – пускай не приходит. Его дело. Оставь меня, Семен Никитич, не мешай молиться. Грех это.
Катясь прочь, боярин тоже закрестился – и не от Божьего страха, а от земного. Как передать такое государю?
* * *На следующий день весь Новгород обсуждал вчерашнее: каким кому показался московский государь (большинству не понравился – тощ, сутул до горбатости), да про пышность владычьего пира, да про поднесенные архиепископом подарки – три постава сукна, сто золотых кораблеников, рыбий зуб, две бочки ренского вина. Соглашались, что преосвященный дал немного, скупенек. Но с полудня обо всем том забыли, потому что разнеслась новая весть: нынче вечером великий князь пожалует на пир к боярыне Григориевой. Вона как! Не к степенному посаднику, не к Совету Господ, не к кормленому князю Гребенке-Шуйскому, а к Настасье Каменной!"
"И засудачили в пышных боярских теремах, на купеческих подворьях, на Торге, на перекрестках, к чему бы оно – к добру или к худу? Умные люди считали, что к добру: Настасья Юрьевна городу зла не сделает. Еще и Ефимия Шелковая ходила по знакомым, шептала: так надобно. Даже Марфа Борецкая, к которой спешно собрались встревоженные сторонники, их успокоила.
