11
0Даже не спросил, как это все будет. Он выразился коротко и просто:
— Ты что, спятил? А мама как без меня? А Катька?
Вот и все… Можно, конечно, было объяснить, что маму и Катьку он забудет, когда станет звездой. Но Яшка понимал, как посмотрит Вильсон в ответ и что скажет.
И значит, ни к чему дальнейший разговор. Все остальное было сказано еще раньше: и о Возрастании, и о том, почему он, Яшка, больше не может здесь появляться. И даже — горько и честно — о том, что, скорее всего, Белый шарик не сможет вспоминать друга Вильсона, когда станет большим шаром.
Они сидели на топчане в своем фанерно-сетчатом домике, и рябина царапала веткой промасленную бумагу окна, потому что дул ветер.
— Я же не виноват, — прошептал Яшка. — Если такая… природа. Раз я шарик…
Он вдруг наклонился и заплакал — не Белый шарик, а пока еще просто мальчик Яшка. Слезы, крупные, как стеклянные бусины, посыпались со щек и подбородка. На выгоревших белесых штанах они расплывались пятнами, а на темных («как у арапа») коленках размывали пыль.
— Ну, чего ты… Не реви, — скомканно сказал Стасик. — Все равно это должно было случиться. Я знал.
Он понимал теперь, что и в самом деле знал это. Боязливая догадка, что счастье не вечно, что когда-то может наступить разлука, появлялась у него и раньше. Но в радостные дни, среди игр и веселья такие мысли прогонять было легко. А по ночам, в домике, когда вели теплым шепотом разговоры про звездную и человеческую жизнь, казалось невероятным, что Яшка (который вот он, рядом, лохматый, костлявый, пахнущий береговой полынью и речным песком, настоящий!) может куда-то деваться…
Яшка — Белый шарик — потратил немалую порцию звездной энергии, чтобы остановить плач.
— Тебе легче, раз ты знал. А я не думал, что все вот так… Свалилось как-то…
— Ну, ничего, не горюй… — через силу проговорил Стасик. Он боялся, что Яшка разревется опять. Тогда и сам он… А какой смысл в слезах, если расставание все равно неизбежно?
Горькую науку переживать несчастья земные мальчики изучают рано и знают ее, видимо, лучше, чем звезды…
Теперь ожидание разлуки уже тяготило обоих.
— Прямо сейчас уходишь? — неловко спросил Стасик.
Яшка рывком встал.
— Надо. Я честное слово дал.
Они вышли из домика на двор. Яшка насупленно умылся у рукомойника. Неуверенно спросил:
— Проводишь до берега?
— Пошли, — отозвался Стасик почти беззаботно."
"Эта нотка нарочитой беззаботности словно задала тон их последней прогулке. Они пошли по Банному логу уже без всяких разговоров о прощании. Стасик насвистывал. Яшка снял сандалии и похлопывал ими по штанам.
