6
0
– Лыш, помолчи, пожалуйста, – строго попросила маленькая Поля.
– Пожалуйста, – буркнул Лыш.
Грета и Света запели. Слаженно и ласково:
Моей далекой весточкеНе так легко дойти,Но ты, моя невесточка,Работай, не грусти…""Господи, как я мог забыть?.. Это же была мамина песня. Любимая.""
Грин помнил теперь мамино лицо, руки, запах ее волос. Ее голос. Тот, которым она пела вот это:
А если встанет в горле вдругНепрошеный комок,Ну что ж, моя Уралочка,Поплачь и ты чуток…Комка в горле не было, но щеки стали мокрые, Грин знал это и не стеснялся. Лишь бы песня не кончалась подольше… Но она кончилась. Такими вот словами:
…И сына светлым именемС тобой мы назовем…""…Когда подрастешь и, может быть, начнешь стесняться слишком ласковых имен, станем звать тебя Грин.""
Он глубоко вобрал в себя и шумно выдохнул воздух. Тыльными сторонами ладоней вытер щеки. И лишь тогда открыл глаза. Света спрыгнула с балки и опять села с ним рядом.
– Грин…
– Я вспомнил… – выговорил он, глотая последнюю слезинку.
– Ну… это же хорошо… Ты не горюй…
А он и не горевал. В печали его не было боли. Был в ней ласковый свет. А еще – тихая гордость: ""Значит, я все-таки не выдал письмо полностью "".
И чтобы не подумали, будто он в какой-то скорби и слезы его – горькие и безутешные, он заулыбался и – мало того! – решил малость подурачиться: мне хорошо, я даже весел, вот… И он стал наматывать вокруг шеи щекочущую мишуру, словно превращая себя в карнавального персонажа. Но эту шутку не успели оценить: послышался звук, будто лопнула электролампочка.
Через несколько секунд трагического молчания Грета произнесла голосом классной дамы (""ди кляссенфрау""):
– Этого следовало ожидать. Я предупреждала…
Никто никогда не узнал: случайно Лыш выпустил скользкий шар из пальцев или решил пожертвовать им, чтобы отвести внимание от заплаканного Грина (впрочем, эта догадка появилась позднее). Теперь Лыш повесил голову и сокрушенно рассматривал на половицах осколки. Остальные собрались в кружок и рассматривали тоже. Толя-Поля сели на корточки.
– Гуммираки не сдаются… – Заявил в руках у Поли лоскутный вождь, но как-то неуверенно…
– Хорошо, что здесь нет Любаши. Это был ее любимый шар, – не сдержала огорчения Света.
– Да ладно тебе… – шепотом одернул ее Май. Потому что хотя и жаль было шара, еще больше было жаль несчастного Лыша. В нем не осталось ни капли обычной сдержанной уверенности. Он встал на колени над осколками и смотрел на них, кажется, с горьким размышлением: ""Что тут можно сделать, как починить?""
Ничего нельзя было сделать. Лежала на доске половинка с уцелевшей жестяной головкой и петелькой, а вокруг нее сверкала чешуя мелких осколков.
– Можно будет повесить на елку половину, – предложил страдающий за Лыша Толя.
