6
0– Если учесть, что теоретики хронополя рассматривают корпускулы, как частицы стабильные и в принципе неподвижные…
– Ну, не знаю, я здесь полный нуль… Попытаться изготовить это зелье можно было бы, если есть образец. А он – внутри стекла. Можно взять остаток из ампулы, когда вскроешь для укола, а раньше – никак: жидкость почти сразу теряет свойства на воздухе.
– Таким образом эта ампула у нас единственная?
– Увы. Дороже золота… Я запру ее в сейф, и отдам Грину, когда подойдет срок…
– А где он сейчас? Грин-то…
– Наверно, у Веткиных. Их родители однозначно заявили, что ""ребенок намотался по жизни и ему нужен нормальный дом"". И пацан оттаивает. Младшие Веткины – Тополята – ездят на нем верхом, и он, кажется счастлив. Похоже, что у него дар общения с малышами… Кстати, я закинул удочки насчет его друзей, Пузырька и Тюнчика. По своим каналам…
– Браво, подпоручик. Когда ты успел?
– Служба такая…
– Витя, а ты не боишься, что всякие там органы постараются забрать Грина отсюда?
Витя сказал:
– О Господи. Из Инска?
Глава 2
К мальчику Грину пришли счастливые дни.
Порой счастье казалось непомерным – это как будто пытаешься вдохнуть весь окружающий тебя радостный воздух и не хватает легких. Радостей было много. Это и ощущение своего дома – прочное, похожее на недавно истопленную кирпичную печь (Грин иногда как бы прижимался к ней, впитывая тепло и вздрагивая от запоздалого, уже нестрашного озноба). Это и понимание, что есть братья и сестры. И чувство прочной безопасности. И память о том, что спасительная ампула в крепких дружеских руках… Порой царапала тревога за Пузырька и Тюнчика, но подпоручик Витя Петряев (такой простоватый, даже слегка забавный на вид, но, видимо, всемогущий) пообещал: «Постараемся найти…»
Было еще и восторженное изумление от того, что все это свалилось на него за какие-то два дня и все равно абсолютно по правде …
Конечно, никакое счастье не бывает полным. Иногда приходил страх. ""Этого слишком много. Такое не может быть надолго…"" Делиться тревогой с кем-нибудь в своей новой семье Грин не смел. Ведь они могли принять его слова за обидное недоверие. А боязнь порой делалась мучительной. И Грин один раз не выдержал: поделился Лышем.
Потому что Лыш, был не так близок, как остальные. Он держался в сторонке, в долгие разговоры не вступал и, похоже, все время думал о своем. Но не был он и угрюмым, не огрызался на вопросы…"
"Вечером Грин пришел к Лышу на двор. Лыш сидел у сарая, на козлах для пилки дров, и приматывал цветным проводом к стулу отвалившуюся ножку (стул был не Росик, другой). Грин сел рядом. Здороваться было ни к чему – сегодня виделись уже не раз. Лыш глянул искоса и вопросительно. Тогда Грин тихо сказал:
– Лыш, я боюсь…
Тот не удивился.
