10
0Вашек сел у подоконника и рассеянно тискал пальцами мягкий пластик. Мастерить коньков-заместителей пока было не надо, а что вылепить еще, Вашек не знал. То есть он знал, но… Вашек покосился на Сёгу. Тот сразу перехватил его взгляд.
— Вашек, а Белке нравится ее имя? — Непонятно, в каком это он тоне: опять как «тили-тесто» или всерьез.
— Да, — увесисто ответил Вашек. — Нравится. Соответствует характеру. «Элизобетонному».
— И нисколечко не соответствует. Она симпатичная.
— Если всякие болтливые личности будут ехидничать, Белка этим болтливым ехидным личностям не даст лошадку, которую обещала…
— Ой… Я не ехидничаю, я по правде, честно-честно! А какая лошадка?
— Она сказала, что старинная и большая… Сёга иди сюда… — Вашек сел на нижнюю койку.
Сёга, ощутив смену тона, быстро приткнулся рядом. Вопросительно задышал, щекотнул плечо Вашека невесомыми волосами.
— Слушай, а чего ты так сегодня, а? — полушепотом спросил Вашек. Он старался говорить не очень ласково. — Шли, шли, и вдруг брык… Раньше такое было, если ты про что-то плохое слышал. А сегодня-то что?
— Я не знаю… — тихо выдохнул Сёга.
— Может, ты что-то почуял?
— Нет… не знаю… Я боюсь: вдруг что-то случится…
— Ничего не случится! — Вашек постарался придать словам бетонную («элизобетонную»!) твердость.
…Но плохое случилось. Только узнали это вечером, когда пришел отец.
Отец был высокий (длинный даже), худой, с жесткими светлыми усами, с отросшими небрежными волосами — он всегда забывал вовремя постричься. Руки его с тяжелыми кистями и крепкими пальцами далеко торчали из обшлагов. Мама говорила: «Руки не хирурга, а кузнеца». А еще она говорила, что папа похож на молодого Горького и порой добавляла: «Впрочем, уже не очень молодого…» Папа спрашивал, где она видела молодого (и не очень) Горького, чтобы так сравнивать. Мама отвечала, что на снимках, портретах и в старых фильмах. Папа говорил, что в фильмах Алексея Максимыча играют артисты, а они сами его никогда в натуре не видели. «Есть документальные фильмы», — возражала мама. «А там он уже старый и съеженный, довели мужика…»"
"Приходил он домой усталый, но без уныния, с искорками в глазах. Вставал на пороге, подпирая головой косяк, говорил Вашеку и Сёге: «Ну что, мужики, жизнь продолжается?» Они повисали на нем справа и слева. Сёга сперва стеснялся делать это, а потом привык. «Висят груши — немытые уши», — сипловато сообщал папа и нес мальчишек в комнату, стряхивал на диван. Мама только головой качала: три сорванца…
Правда, так бывало не всегда. После неудачных операций отец возвращался сумрачный и ложился на диван сам. Лицом к стене. Уже потом, осторожно, мама выспрашивала: что там произошло? Но такие возвращения случались не часто.
А вот сегодня Евгений Евгеньевич Горватов пришел домой — туча тучей.
