22
0Но она уехала на неделю в деревню, и все воспитательные задачи перешли на эти дни к Сене. Родители-то на работе. Вот Сеня и таскал братца с собой.
Братец не был чересчур капризным, но по малолетству требовал постоянного внимания. Он всё время чего-нибудь хотел: “Х о чу пить… Х о чу на учки” (на ручки то есть; а тяжеленный ведь, потаскай такого!), “Хочу писать…” Хорошо ещё, если это “хочу” вовремя, а чаще бывало, когда уже штаны мокрые.
– Наказанье ты моё, – постанывал Сеня. Но сильно брата не ругал: что возьмешь с малыша? Хоть и бестолковый, а родной.
В “институте” Никите нравилось.
– Х о чу гхушку… – игрушку то есть.
“Гхушек” было полным-полно. На полках и столах всякие приборы, блестящие штучки, катушки с проволокой, трансформаторы, конденсаторы, генераторы… Сеня, спросив предварительно Маркони, давал брату какую-нибудь безопасную штучку, и тот на время притихал.
Но однажды Никита самостоятельно стянул с полки заряженный электролит. Этакую серебристую баночку с двумя штырьками. Все тихо беседовали, а Матвей звякал струнами и покачивал ступней в отвисшей босоножке.
"Минут пять все, даже Маркони, вповалку лежали от хохота. А Матвей по-обезьяньи висел на верхней балке и плачущим голосом рассказывал, каким уголовником станет Никита, когда вырастет.
Кап ничего не понял в этой истории. Когда успокоились, он спросил через “Сверчок”:
– Матвей, тебе неприятно?
– Ещё бы!
– “Ещё бы” это значит “да”?
– Вот именно!
– Тогда почему все обрадовались?
Народ на чердаке притих.
– Потому что могло быть ещё хуже: если бы это чучело ткнуло не меня, а себя…
Сеня виновато засопел и запоздало дал Никите воспитательного шлепка.
– Хочу гхушку, – сказал неисправимый Никита.
Сеня сунул брату бобину от магнитофона, а сам задумался. Присел на чурбак и стал смотреть перед собой – словно в какое-то ему одному видное пространство.
“Может быть, у него тоже любовь? – подумал Кап. – Ему грустно”.
Кап уже умел читать человеческие настроения по глазам, хотя у него самого глаз не было.
Порой, чтобы хоть немного походить на здешних жителей, Кап вытягивал из себя пять отростков: круглый – голову и четыре длинных – ручки и ножки. И в таком виде сидел на краю банки. Но этого не замечали. Как им, людям, разглядеть в подробностях такую кроху? Искорка горит – вот и всё…
А Кап настолько привык жить среди ребят, что иногда у него в сознании менялись масштабы. Казалось, что чердак не так уж велик, а ребята – почти одного роста с ним, с Капом.
