Ты мне веришь?

Вот почему я никого не подпускал к ней, не позволял выходить. Она моя единственная дочь! Она - все, что у меня есть. А ты! Ты у меня ее отобрал! Из-за тебя она пошла на такой риск! Знала, что нельзя, что это может привести к смерти! И все равно с тобой сбежала! Из-за тебя она подхватила пневмонию, которая сейчас ее убивает.

Обернулся ко мне, сжимая руки в кулаки.

- Моя девочка умирает. Врачи не дают ей много времени! И я... я пришел просить тебя навестить ее. Это ее желание. Чтобы последние дни ты был рядом.

Он говорил, а я слышал его, как сквозь вату. Перед глазами моя золотоволосая девочка-картинка, играющая на фортепиано, заглядывающая мне в глаза:

«Марк, ты будешь меня любить?».

- Я заплачу. Сколько скажешь. Миастения не заразна. Лиза в частной клинике на улице Гвардейской... Тебя будут отвозить и привозить.

Он лихорадочно что-то черкал на чеке. Протянул мне, а я выхватил и разодрал на мелкие кусочки.

- Да пошли вы на хер! Не все в этой жизни можно купить!"

"Развернулся и, не чувствуя ног, направился к двери. У меня отнимались даже кости. Я почти ничего не слышал и не видел.

На Гвардейскую добрался своим ходом.

***

Толкнул дверь палаты и остановился на пороге. Сердце вспыхнуло и тут же истлело в пепел. Какая она маленькая там, среди белых простыней и трубок с капельницы. Волосы по подушке разметались и тонкие ручки поверх одеяла лежат. Еще более прозрачная, чем раньше. И мне стыдно... мне так стыдно, что я посмел тронуть эту хрупкость своими грязными лапами. Прав Потемкин. На все сто прав. Убить меня надо было за это.

За мной медсестра следом прискакала.

- Маску наденьте! Нельзя без маски.

А Лиза на постели приподнялась и обессиленно упала на подушки, закашлялась, а потом мое имя прошептала и уже громче:

- Не надо маску. Какая уже разница. Уберите эти маски.

Я на автомате маску все же забрал и к ее постели подошел, сел рядом. Смотреть на нее не могу. Кажется, я сам сейчас сдохну у ее ног... это моя вина. Я не должен был... из-за меня все.

- Я так тебя ждала... так ждала.

И стало еще паршивей, всю душу наизнанку вывернуло. Я ее холодную ручку схватил и лицом к ней прижался, отогревая своим дыханием.

- Знала, что придешь.

Она знала, а я не знал.

- Возьми меня на руки, Марк. К тебе хочу... я каждый день вспоминала твои ладони и то, как ты ими ласкал меня.

- Нельзя... наверное, - слабо возразил я.

А она улыбнулась, и от ее улыбки там, где сердце, все разодралось на ошметки. Захотелось завыть. Но я стиснул челюсти.

- Мне теперь все можно... абсолютно все. В этом есть своя прелесть.

Протянула ко мне руки, и я поднял ее с постели.