8
0
— Милая, у вас кошмары?
Вздрогнув, Кира Алексеевна открыла глаза. Печальное иудейское лицо старого Лермана участливо склонилось над ней.
— Вовремя, Борис Моисеевич! — обрадовался Клякса, — Расскажите нам наконец, что же сегодня приключилось.
— Да, по сути, ничего, — сказал старый опер и сел, ссутулившись. — Милицейский протокол. Не наша забота. Для меня это совсем неактуально... особенно теперь.
— Ничего себе! — смело возразил хмельной Ролик. — Мишу чуть не угрохали!
— Цыц... — лениво махнул в его сторону опер. Прежнего железа не было в его голосе, да и сам он выглядел надломленным и усталым.
— И всего-то? — разочарованно спросил Ролик. — А я думал...
Он смешно покрутил тощим кулаком в воздухе. Лерман сдвинул на край стола остатки еды, убрал пустые бутылки и достал из пузатого потертого портфеля коньяк, лимон и шоколад.
— Все, ребятишки, — ответил он на недоумевающий взгляд Кляксы.
— А как же мы? — спросила Людмилка.
— Не знаю. Без меня, — ответил опер и вздохнул.
— А ваш резидент? Так, значит, и уйдете?
— А что резидент? С резидентом все в порядке. Нашли.
Разведчики подняли головы. Даже Волан, не будучи в курсе последних заданий группы, с любопытством поднял голову. Хитрый Лерман, как ни в чем не бывало, продолжал резать лимон маленьким, острым как бритва, перочинным ножиком. Лезвие ножа, как и его хозяин, износилось наполовину, но остроты не утратило.
— Борис Моисеевич, как нашли? — не выдержала Кира. — Кто?
— Ты и нашла, девочка. Ты.
— Борис Моисеевич, рассказывай! Хватит темнить! — сказал Зимородок.
Стуча стульями по полу, они сели поближе к оперу.
— Да рассказывать особенно нечего, — задребезжал его голос, полный тайного довольства и торжества. — Когда ты позвонил Шубину и мне передали про косметические салоны, шефы уже решили прекращать операцию. Я видел, что дело валится, и сделал еще одну попытку: собрал фотографии всех женщин, которых мы успели зацепить за эти дни, и пошел по салонам с обходом.
Лерман замолчал, роясь в портфеле.
— Ну?! — вскричала Пушок, стуча ногами от нетерпения.
— Сейчас... где же они... Вот... — и опер бросил на стол пачку снимков.
Там была и жена Дудрилина, снятая неизвестно кем, и Валентина Пономарева, художественно запечатленная Лехельтом с мандарином, и ее соседка по электричке, и еще несколько женщин, которых никто из разведчиков не знал и фотографии которых Лерман подложил в пачки по каким-то одному ему известным соображениям.
