11
0Вы как знаете, а я, пока не поем, и на человека-то не похожа.
Рауль, остановившись, молча смотрел, как она смахивает пыль и жухлую траву с плоского камня, как раскладывает на листьях нехитрое угощение — черт, даже на каком-то древнем валуне Пруденс наводила уют, — и остро ощущал свою никчемность. Вместо того чтобы мечтать о нарядах, которые этой женщине не очень-то и нужны, он ведь мог позаботиться о еде для нее!
— Да садитесь же, — она похлопала по камню рядом с собой. — Вот увидите, сейчас вам мигом станет легче.
Он покорно повиновался, примостился на неудобном валуне, опустил голову, глядя на свои руки и пытаясь представить четки в них.
— Жанна права, — признался Рауль с тихой скорбью, невыносимо жалея себя, а еще больше — юную, жизнерадостную Соланж, — монастырь — вот единственный удел для Флери, если в нас осталась еще хоть капля порядочности. Укрыться от мира, надеясь сохранить тем самым и постыдные тайны нашей семьи, и последнюю крупицу фамильной чести.
— Тю! — пренебрежительно отозвалась Пруденс, нисколько не преисполнившись величием его жертвы. — Это вы просто у Лафона служить не хотите, вот и ищете, как увильнуть.
— Вы не понимаете! — задохнулся он от возмущения, вскинул голову, и замер, жадно вглядываясь в ее лицо, выразительное и знакомое до каждой черточки. Круглое, с мягкими и крупными губами, с темными серыми глазами, очень светлой кожей, непривычной в краю смуглых и черноволосых людей. Пруденс была самой обыкновенной, но его сердце отказывалось это принимать. Сейчас она небрежно щурилась, не желая разделить с ним его меланхолию."
"— Я понимаю вас, — сказала Пруденс спокойно. — Вы разочарованы и напуганы. Величие ваших предков, которыми вы привыкли гордиться, обернулось кошмаром. И вам хочется сбежать, как ребенку.
Ее слова разозлили Рауля — он ведь практически опустился до мольбы, добиваясь ее. Отринул все принципы — не одна женщина, так другая, какая разница, — настойчиво, снова и снова заявляя о своих чувствах. А она считает его напуганным ребенком! Его, графа Флери, известного на всю столицу своей дуэлянтской храбростью!
«Пруденс совершенно права, — шепнул премерзкий внутренний голос, который в последнее время так и норовил поспорить, — еще позавчера ты был помолвлен с ее племянницей. Сегодня собрался в монастырь. Каким же легкомысленным мотыльком ты выглядишь в ее глазах…»
— Мой батюшка, — продолжала Пруденс, заворачивая маслины в лепешку и протягивая ему, — был злым человеком. Жестоким даже.
— Не настолько, как мой!
— Ну, это странный повод для соревнования… Моя матушка была дурой, отказавшейся от благополучия ради мужчины. И что теперь? Родственников, знаете ли, не выбирают.
