16
0Колька со знанием дела оценил следы неоднократных драк, запечатленные на тощей спине черным, синим и красным цветом.
Смотрел на него Колька, смотрел, напоминая себе, что порядочные люди, тем более преподаватели, не имеют право испытывать к человеку антипатию. Возможно, человек, который тебе не нравится, на самом деле примерный сын, будущий ударник производства и отличный семьянин. Надо еще раз попробовать нащупать какие-то общие точки соприкосновения, что ли. И спросил:
— Сам-то откуда?
— С Преображенки.
Колька удивился:
— Так ты что, местный, что ли? Что ж ты тогда в общаге, не дома?
— Так то до войны еще было. Я после эвакуации вернулся.
— Родители там остались, родные?
— Нет, — чуть помешкав, соврал он.
— За что они тебя лупят?
— Меня никто не трогает, — соврал еще раз паренек.
Колька, памятуя и личный, и чужой опыт, решил не настаивать. Хочет лгать — кто запретит? Сам неоднократно убеждался в том, что иной раз наплести — святое дело. В общем и целом, Пожарский подобный подход к делу одобрял, нет никакого смысла парню доносить на сожителей.
По-хорошему, он ведет себя правильно: деваться ему все равно некуда, хочешь не хочешь, ночевать где-то надо, придется возвращаться в палату, и нет никакого смысла закладывать соседей. Правда, если доводить до логического конца, то при таких раскладах могут и покалечить — в Хмарином случае еще больше, и тогда он получит инвалидность, а виновные — отправятся на кичу.
Вот в этом уже Колька не будет виноват. И все-таки по-человечески надо попробовать еще раз прояснить ситуацию:
— Максим, ну не дури. Неужто непонятно, я не стучать тебя призываю, но надо же выяснить, в чем дело. Это ради общей же безопасности. Из-за чего драка произошла в этот раз? Я не отвяжусь, будешь в уборной сидеть, пока не скажешь, — конечно, эту последнюю фразу он сказал шутя.
И Хмара принял правила и тоже вроде бы несерьезно ответил:
— Да как-то само получилось. Ноги у меня — во! — он выставил свою ступню. — Вот я и отдавил одному…
— Бурунову, Таранцу?
— То ли одному, то ли второму.
Хмара извлек из кармана какой-то небольшой, диковинной формы ножичек, выдвинул из него расческу, тщательно навел пробор в своей скудной растительности.
— Или, может, просто поспорили о том, как подрезать… ну, в теннисе, я имею в виду, и о том, что он из-под стола подает, а это нехорошо. — Из ножичка вылезла какая-то пилка, которой он тщательно принялся вычищать ногти.
— В самом деле, свинство, — согласился Пожарский, — ну, это спортивные разборки. И что ж, началась драка?
— Нет. Когда он по матушке принялся ругаться, а мне это неприятно. Так и получилось.
— Любишь маму?
Улыбка осталась, хотя побледнела, он пробормотал что-то невнятное, делая вид, что из носа снова полилась кровь.
