2
0Но иногда заглатывать хлопотно — крючок могут выдрать вместе с желудочным соком…
Ильюхин, сердце которого застучало, словно дизельный мотор, скрестил руки на груди:
— И что ж за это, если все «в цвет»?
Иннокентий тонко улыбнулся, словно дипломат на официальных переговорах:
— Сам понимаешь: барыга с лету сдаст хлопцев… и их не пляшут!
— И ты ни при чем?
— А как «при чем», ежели он сдает? — изумился вор. Полковник одобряюще усмехнулся:
— Ну ты рысь крученая! Что просишь-то?
Кеша недоуменно повел головой:
— Ну не конфет же в камеру?! Ты ж седой уже волчара: соскакиваю я тогда с квартиры и — краями… Как в море корабли…
Виталий Петрович решение принял мгновенно, но для понта подвигал бровями, повздыхал, похмурился и только через не слишком длинную паузу махнул рукой:
— Черт с тобой! Даю слово, что если картина будет сегодня у меня в кабинете, то ты уйдешь.
Кеша слизнул с верхней губы выступившую легкую испаринку:
— А мне только и полагаться, что на твою порядочность. Смотри, начальник, мне «вышак не ломится»![28]
В последней фразе сильно нервничавший, несмотря на внешнюю раскованность, вор все же не удержался от легкого намека на угрозу.
— Не порти песню!
— Да я так… для блезиру, — засуетился Кеша, поняв, что ляпнул лишнее: — Извини дурака.
— Бывает, — согласился Ильюхин, подходя к двери и широко ее распахивая: — Ткачевский! Витя! Заводи тарантас, седлай коней, готовь своих кавалеристов к атаке!
Теоретически Виталий Петрович мог бы забрать «тему» к себе в главк, но из педагогических соображений решил не делать этого. К тому же если Кешу отпускать, то именно на 16-м повиснет очередной «глухарь» нераскрытой квартирной кражи — оно, конечно, «глухарем» больше, «глухарем» меньше… Но все-таки… И вообще — Ильюхин уважал и любил «окопы»…
Кеша не соврал.
— Чего такой кислый? — поинтересовался полковник.
— Депрессия, — пожал плечами Уринсон.
