Свой — чужой

Ефим такой, знаешь его конечно, довел меня. Вот ну на каждой «стрелке», кроме как с моими, везде кричал, что я — мент. Почему — непонятно. Оснований — никаких, кроме того, что мы с ним всегда друг друга недолюбливали. Кстати, сам-то Ефим, как выяснилось позже, состоял на связи в РУБОПе…[16] нет, тогда еще ОРБ[17] было, под ласковым псевдонимом Котов. Ну вот. Стало быть, этот Ефим-Котов везде орет, что я-де мент, а его люди подговаривают одного фраера, чтобы он на меня заяву написал. Ну полный пиздец с перебором. Короче, у меня все забурлило, взял я пулеметик Дегтярева, подъехал на битой «копеечке» к тыльной стороне бани строившейся, которая аккурат напротив его кафе «Вечер» возводилась, и залег, как в кино про партизан.

Лежу я, значит, с пулеметом в обнимку, а прямо передо мной — выход из кафе, все в огнях, все как на ладони. Думаю, вот, мол, они выходить сейчас начнут — тут я их и причешу. Передернул затвор… Красиво, да?

Лицо Ермилова выражало удивление. Мысленно он перебирал все крупные расстрелы того времени, но о пальбе у «Вечера» ничего почему-то не вспоминалось.

— Продолжай, — сказал Юрий Петрович, потерев висок. — Никогда ни о чем подобном не слышал…

Юнкерс усмехнулся:"

"— Ну-с, стали они выходить. Ефим, шалавы какие-то, братва его… А я смотрю на них через прицел, словно… как вот в компьютерной игре. Эмоций — никаких. Даже интересно. А потом — раз… и не выстрелил. Не передумал, не опомнился, а просто — не выстрелил почему-то, и все… И только потом, ночью, когда я засыпал с одной проституткой (кстати, классная девушка, все торты мне пекла, пока я в «Крестах» чалился), я понял, что чуть было не изменил бесповоротно свою судьбу.

— Я понял, Сергеич, — сказал Ермилов и улыбнулся.

— Что ты понял, старпом? — поддел его интонацией Юнгеров.

Юрий Петрович снова улыбнулся:

— Не переживайте так, ваше сиятельство. Я все понял. И по поводу председателя ассоциации — тоже. И вообще я искренне горжусь тобой.

— Это что, юмор такой? — насторожился Александр Сергеевич.

— Нет. Я серьезно. Я услышал приятное, но ты не хочешь этого понять.

— Загадочный ты человек, Петрович, — хмыкнул хозяин «Аэродрома».

— Никак нет. Загадочные — они замкнутые, а я — скрытный, и то из-за занимаемой должности.

Юнкерс покрутил головой:

— Я всегда удивлялся твоему умению жонглировать словами, и все — в твою пользу. Забываешь, чего хотел.

— А чего ты хотел?

— Ой, — вздохнул Александр Сергеевич. — Я хотел воли… Воли! Да девку сытную! Да щей горячих… Эх… Петрович, ты вот жену свою любишь?

— Люблю, — пожал плечами в ответ на внезапный поворот разговора Ермилов.