1
0"
"«…мой сын рассказал, что после ранения находился в лазарете замка Вейн… говорил, вы лично помогали хирургу на операции… ваша светлость, как мать благодарю вас и целую ваши руки и руки доктора… он один у меня… храни боги вас и вашего супруга, его светлость герцога Дармоншира… мы здесь в Миллоу каждый день льем жертвенное масло за ваше здоровье… сын мой снова ушел на форты… сердце болит…»
Я уронила письмо на стол и закрыла лицо руками, не обращая внимания на встрепенувшуюся Марию. Сколько таких сыновей, мужей, братьев, отцов, родных, любимых, находилось сейчас на фортах в ожидании наступления иномирян, которое почти наверняка станет фатальным? Наши командиры, которые бились рядом с моим мужем, наши рядовые, для каждого из которых он был надеждой на победу – и теперь из-за меня надежды нет ни у них, ни у Дармоншира.
Что я могла для них сделать? Что?
Посмотрела на свою руку – над красными полосами на изодранной коже под двумя брачными браслетами виднелись голубые вены.
Все эти люди, когда писали свои просьбы, знали, что у них есть защитник. Знали, что их дети, родные, знакомые вместе с моим Люком отстояли Дармоншир. Верили, что вот-вот начнется наступление и иномирян загонят в ту дыру, откуда они пришли.
Я лишила их возможности верить. Враги отчего-то не нападали, выжидали, но стоит им ударить – и даже я понимала, что и с подкреплением из Эмиратов и Бермонта форты сметут. Без Люка нам не выстоять. Одна надежда: Василина в первом же разговоре со мной сказала, что если удастся уничтожить основные силы иномирян в котле под Угорьем и заставить их отступать обратно к порталу у Мальвы, то несколько батальонов рудложской армии будут отправлены к нам на помощь, чтобы защитить западную границу Рудлога.
– Моя госпожа, все готово, – позвала Мария. Она стояла у столика и с тревогой смотрела на меня. – Может быть, позвать господина Ольверта? Вы бледны…
Замечательная практичная Мария.
– Не нужно, – сказала я, порвав первое из писем, отложенных на выброс, и кинув его в пепельницу.
Когда она вышла, в пепельнице образовалась уже горка из бумаги, и я, щелкнув зажигалкой, подожгла ее. Пламя взметнулось чуть ли не до потолка, как будто ждало свободы, и я протянула в него руку и позвала, чувствуя, как ласково гладят пальцы языки огня:
– Отзовись, стихия от стихии моей.
Пламя мгновенно свернулось клубочком, и из него выпорхнула переливающаяся алая птаха размером с ворону с огненным хохолком.
