Мальчики услышали «Санта Лючия», «Мое солнце», вторую часть симфонии «Из Нового света» Дворжака, вторую часть первого струнного квартета Чайковского, звучал Лист, Шопен. Его одурманил этот вечер, лишил покоя и сна. Ничего подобного он раньше не слышал, даже не представлял, что в тяжелой, серой жизни людской может существовать совершенно иной, светлый, удивительный мир.
Ему и в голову не приходило, что в силах человеческих вообразить, сочинить, исполнить да еще записать на пластинку эти чудные, чарующие, совершенные, исполненные такой свежести вещи. Сна не было, он глядел на луну и пытался собственным горлом, своими голосовыми связками воспроизвести эту музыку, эти песни. Лишь раз он слышал их, но они запали в душу.
Ан нет, голос вибрировал, и получалось совсем не то. Вновь и вновь пытался он не просто издать какие-нибудь звуки, а поймать те мелодии, ритмы, оттенки и самую суть музыки, что уловил своими ушами, запечатлел в своей памяти, пытался поймать музыку, которая три дня еще, как говорилось в древности, «вилась вокруг стропил»[41], и, от всего отрешившись, страстно жаждал спеть и сыграть то, что только что вошло в него и заполнило всего, распахнув сердце мальчика, но он потерпел поражение.
Увы, ни запомнить, ни повторить, ни воссоздать в своем воображении эти вершины духа и мудрости человечества он не смог.
Сейчас, в 1974 году, когда уже не спрятать его солидного возраста, Цао Цяньли мало что помнит о тех днях.
А если и вспоминает, если рассказывает, то с долей смущения, легкой и грустной усмешкой. «Это было в прошлом перерождении…» — говорит он, иронизируя над собой. Вспоминая или рассказывая об этом, он будто вспоминает и рассказывает о каком-то постороннем человеке.
5
0
