Средний возраст

Они выяснили, что все четыреста девяносто человек опухли от голода, а около ста из них уже не могут двигаться, лежат, не поднимаясь. Весь почерневший от голода, Ван говорил Ли Тунчжуну, с беспокойством постукивая посохом по земле:

— Не будет хлеба еще два дня, придется тебе организовать похоронную команду для рытья могил на Западных холмах.

Последним домом, куда они зашли, был дом дядюшки Лаогана, директора столовой. Четыре дня назад, поплакав в столовской кладовке, он вернулся домой, занемог и слег. В кладовке не осталось никаких продуктов, и ему больше не надо было по сто раз на дню отпирать и запирать ее, отпускать одно, принимать другое, взвешивать, записывать в приходно-расходную книгу.

Жизнь потеряла всякий смысл. Духовная опора, поддерживавшая бренное тело, внезапно надломилась. Сейчас этот человек лежал на постели и держал на раскрытой ладони связку ключей от кладовки. «Старые спутники мои, вот и пришло время прощаться. С собой вас взять не могу, там вы мне не понадобитесь…»

Подойдя к его двору, Ли и Ван увидели знакомую надпись на мемориальной дощечке, прикрепленной к стене: «В этом доме живет семья славного воина, отдавшего жизнь за Родину».

Тяжесть навалилась на сердце. Единственный сын Лаогана погиб в сорок четвертом в боях под Хуайхаем, оставив отца и мать без кормильца. Старики эти, быть может, больше других заслужили право хоть немного пожить в тепле и достатке.

Они вошли во двор, и до их слуха донесся из дома надтреснутый голос Лаогана:

— …Человек умирает — все равно, что лампа гаснет, надо ль саван шить!.. Если тебе жалко меня, лучше выдерни клок ваты из стеганого одеяла… дай пожевать немного…

Услышав это, фельдшер бессильно опустился на лежавший под ясенем валун, на котором колотили белье во время стирки.

— Не могу, невмоготу видеть такое… — шептали его губы.

Ли Тунчжун вошел в домик один. Старуха шила для мужа саван из мешковины. Увидев гостя, заплакала. Принесла табуреточку, предложила сесть:

— Старик, видно, не жилец на этом свете. Промаялся, если прикинуть, шестьдесят с лишним, хватит. Ничего в голову сейчас не идет, все думаю: весь свой век сеял он хлеб, больше года управлял столовой, а раздобыть хоть горсть зерна, чтобы дать ему пожевать перед смертью, не могу…

Лаоган лежал во внутренней комнате, но слова жены расслышал.

— Спросила бы лучше, что Тунчжун сам ел сегодня. Слышь-ка, Тунчжун, не обращай на нее внимания… подойди… дай я на тебя взгляну еще разок…"

"Тунчжун прошел к нему, сел на край постели, взял старика за руку.

— Виноват я перед вами, ума не хватило, вот и приходится всем расплачиваться за это… из-за меня…

— Не виним мы тебя, сынок, не виним.