Соловьи

Да, это было чу́дно, сладостно, мучительно сладостно почувствовать, что как только мелькнула перед ним Варенька в образе василька, то тут же бросилась почему-то в память черная мокрая входная калитка во двор и одинокая ивушка, но почему-то в поле, и как тут же все это мгновенно обратилось в чувство, чувство нашло слова, и первые стихи вылились сами по себе:

За калиткой ноченька,Свет звезды далек, —Где ты, моя доченька,Синий василек?А затем над васильком проглянуло солнышко, и рука его, и сердце его вместе с рукой в едином согласии начертали:

Породилась счастием,Отошла — тугой, —Где ты, мое солнышко,Свет мой дорогой?Но тут образ сиротливой, одинокой ивы в поле явился, в поле холодном, осеннем:

Может быть, задумалась,А думы без конца, —Что растешь ты, доченька,Ивой без отца?Ива в поле вырастет,Ветер обшибет, —Кто ж тебя-то, доченька,Пообережет?Так в прекрасном душевном порыве сидел и писал Павел Матвеич, а когда все вылилось из души и когда он прочитал все, что как бы само написалось, то заплакал.

Слезы были легкими, облегчающими душу.

И пусть в этих стихах есть непонятное слово — туга́, пусть от них и Кольцовым, и Никитиным, и всей прочитанной им антологией русской старой поэзии веет, — дело не в этом.

Кольцов и Никитин и по сей день делают свое славное дело врачевания душ и сердец человеческих словом правды о народной жизни. И слово «туга́» означает муку, от него и слово «тужить» идет. И пусть взял его Павел Матвеич от деревенской бабки своей подсознательно: язык его родины — его язык, и «туга» означает «муку». И пусть никитинский степной огонек нам будет ясен — мы знаем теперь, откуда он к Павлу Матвеичу пришел. Да и народная луговая ивушка подсказала ему образ одинокой дочери-ивушки, какую бы он, отец, пооберег. Все так. Но в этом и сила всего хорошего на свете, что оно живет, незаметно входит в душу и сердце, а потом незаметно и в другом добром обращается. Ведь и до этого читал и Никитина, и Кольцова, и других когда-то Павел Матвеич. И это хорошее забытое бессознательно так в нем хорошим обратилось, что и сам он чуть поэтом не стал. Вот в чем сила всего простого и всего истинно человеческого!

И с этого раза, разгоревшись, Павел Матвеич толстую записную книжку завел и стал многое в нее записывать.

И хорошее что-то было в этих записях. Вот что однажды ранней зимою он записал себе в книжку:

«Кусты и липы перешли все на зимнюю форму и стояли в блестящем инее»."

"А позднее и такое появилось у него в этой книжке:

«Васильки на моем столе такие синие, что напомнили мне и детство и юность. А сегодня они поседели и осыпаются.