7
0А увидев меня, улыбка еще больше растекается по его раздутому лицу.
Он напоминает мне героя одной старой фантастической саги известного тем, что он был настолько жирным, что передвигаться мог исключительно в летающей кресле. Если убрать то, что в кино этого злодея всегда показывают гипертрофированно огромным, в реальности он, скорее всего, выглядел бы точно также, как папаша Андрея — похожим на наряженный в дорогие шмотки воздушный шар. Даже сейчас меня посещает мысль однажды пронести с собой шило, украдкой ткнуть его и посмотреть, что будет.
Обязательно сделаю это, когда свершу свою вендетту и полезность, и важность Завольских сойдет на нет. Но, пожалуй, позволю себе слабость ткнуть его открыто. Например, прямо в глаз.
А пока улыбаюсь в ответ, подхожу к столику и наклоняюсь, позволяя Завольскому-старшему по-отечески поцеловать меня в щеку. Напрягаюсь, ожидая еще одного его обязательного проявления «свекровьей любви» — шлепка по заднице. От поцелуя ощущение такое, будто к щеке прислонили свеже пойманную жабу, но это цветочки по сравнению с унизительным шлепком.
Мысль о шиле в его поросячьем глазу уже не кажется такой кровожадной.
— Ну Лерка, ну хороша! — еще одна обязательная фраза из его лексикона. — Где мои годы…
Я занимаю место напротив, незаметно задвигаю под тарелку приборы — всегда есть соблазн не сдержаться и немедленно пустить Завольскому жир.
Официант возникает как по щелчку пальцев, разливает по бокалам вино и приносит мне что-то крохотное на блюде, обложенное листьями экзотической зелени. Пробовать это у меня нет никакого желания. К счастью, и Завольский позвал меня не для того, чтобы накормить, и по большому счету ему плевать, что происходит с моим желудком — главное, чтобы это тело послушно исполняло возложенную на него миссию.
Как, наверное, он удивился бы, если бы узнал, что в этом мы с ним абсолютно похожи, и его роль в моей жизни состоит ровно в том же.
— Хорошая работа! — Завольский пододвигает ко мне планшет, на экране которого — статья со вчерашнего мероприятия.
— Работа? — невинно хлопаю глазами. — Вы же знаете, с каким удовольствием я провожу время с Андреем.
Завольский откидывается на спинку стула и высмеивает мою демонстративную попытку разыграть влюбленную дуру. В «Стрелецком» у него свое личное место и специальный крепкий широкий стул — обычный просто не выдержал бы вес его туши.
— И фотографии что надо. Надеюсь, я больше никогда не услышу ту… мерзость, которую…
Он внезапно перестает смеяться, хватает стакан и делает несколько жадных глотков, чтобы запить неприятное слово.
«Бедняжка, как же тебе неприятно даже допускать мысль о том, что твой единственный драгоценный сыночек, может оказаться «немного странным».
