8
0Сумеет ли она сохранить лицо, если мастер снова швырнет в нее масленкой или запасным суставом?
Мастер спроектировал ее женщиной, значит, когда придет «газета», она должна вести себя как женщина – но как? Должна она ругаться или бояться? Надо ли ей говорить с ошибками, или можно общаться грамотно, как мужчины. И как все-таки быть с проклятыми котлами, если «газета» окажется мистером, а не мисс?
– Не уверен, но, скорее всего, это будет джентльмен или, как ты сказала, «мистер». Дознаться бы еще, дорогая, откуда ты взяла это гадкое слово. Но не газета, а журналист. Повтори!
– Журналист, – монотонно скопировала голос хозяина Элоиза. Он улыбнулся, найдя это забавным. – А газета – его жена?
Мастер расхохотался, так что тщательно причесанные каштановые волосы упали ему на глаза. Он поправил прическу, закрепил волосы кожаным шнурком и подошел к этажерке:
– Вот это газета, дорогая!
Он бросил на колени Элоизе несколько желтоватых листков, покрытых буквами, но едва она подняла руку, чтобы перелистнуть страницу, вырвал у нее газету и бросил обратно на этажерку.
– Можно, я прочту это?
– Не стоит, дорогая, – с преувеличенным спокойствием ответил он.
– Почему?
– Пусть лучше мир узнает о тебе из газет, чем ты о нем. На самом деле, мир не таков, как написано в «Таймс» или «Дэйли Телеграф». И когда все узнают о тебе, дорогая, у наших ног будет этот мир, и ты его увидишь. Мы покажем тебя в лучших университетах, лекториях, перед самыми блестящими умами, которые способны оценить каждый твой сустав, каждую медную трубочку… Зачем читать про всю эту грязь? Достаточно того, что мне приходится окунаться в нее каждый день, уходя от тебя. О, Элоиза, иногда мне так жаль, что я не механический человек, как ты, что мне нужна еда. Будь мы одинаковы, поверь, я не покинул бы этой комнаты и десятка раз за эти пять лет, что живу в Лондоне.
Глаза мастера странно блеснули, он ожесточенно потер их пальцами, прогоняя недостойный мужчины блеск. Элоиза невольно подалась вперед, толком не зная, чего же требуют от нее сошедшие с ума шестеренки внутри. Она почти готова была обнять его оставшейся рукой, но конденсат хлынул в глаза, и Элоиза отвернулась, дожидаясь, пока влага стечет на плечо по фарфоровым щекам.
– Прости, дорогая, это все твое лицо. Твое прекрасное лицо и мое глупое сердце, которое никак не желает признать, что ты умерла. Что тебя больше нет и не будет никогда, и самое большее, что я могу – это разговаривать с куклой, запершись в убогой английской квартирке, потому что все за ее пределами напоминает о тебе. Мюнхен так тревожил мою память, что я бросил все и уехал в Кельн, но и там все напоминало о нашем счастье, потому что ты танцевала там однажды.
