Семеро Тайных

и, я думаю, пора вам всем, жадный вы и слепой народ, узреть истинный смысл завещания. Повторяю, воля умирающего была такова: пусть родня, что живет на его землях, возьмет все то, что пожелает, а все то, что пожелает, отдаст Горнилу. Так что дядя прав, эта лачуга — отныне его. Но все его земли, как и остальной родни, весь скот, все дома и все, что в них, отныне принадлежит этому человеку! Горнилу Закопченному!"

"Он видел, как на него смотрят как на сумасшедшего, даже по спине пробежал холодок, что на этот раз камни полетят покрупнее, иные не понимают даже простых истин, но вдруг угрюмый управитель улыбнулся, весело и удивленно посмотрел на Олега, что-то сказал стражу. Тот вскинул брови, затем внезапно захохотал, толкнул другого. В толпе кто-то сообразил тоже, начал возбужденно объяснять другим. Головы качались, послышались удивленные вскрики, аханье. Смех, громкие восторженные вопли, а дядя растерянно оглядывался, все еще не понимая, ибо жадность ослепляет, потом к нему наклонился один из родственников. И Олег видел, как румяные щеки дяди покрыла смертельная бледность.

Управитель шагнул вперед, повернулся к толпе лицом и вскинул руки:

— Слушайте все!.. Как управитель и городской судья, свидетельствую, что истинный смысл завещания состоял... состоит в том, что родня должна была сразу же отдать Горнилу то, что желала себе. Но они, ослепленные жадностью, не поняли завещание... не захотели понять, все забрали себе. Посему все надлежит вернуть кузнецу Горнилу по прозвищу Закопченный... не думаю, что он долго проносит это прозвище... а также Горнило вправе потребовать у ответчиков пеню за пользование своей землей, своими стадами, своими домами.

Горнило стоял ошарашенный, жалко хлопал глазами. Ему весело орали, лезли поздравлять. Городская стража сдерживала людей, на случай если Горнилу надо отвечать, а один с длинной седой бородой сказал с горечью:

— Как же нам должно быть стыдно, что мы такие... А со стороны-то все видно!

— Со стороны всегда виднее, — крикнули из толпы, оправдываясь.

— Но мы помнили эти слова двадцать пять лет, — сказал старик. — Повторяли их, удивляясь черствости отца, обделившего собственного сына, но не заметили второй смысл, более важный... Почему? Да потому, что все мы желаем для себя то, что должны желать для других.

— Такова порода людская...

— Да, но если это знать, если это помнить, то можно...

Олег не дослушал, незаметно отступал, спина его уперлась в дверной косяк, он вдвинулся в проем, тихохонько затворил дверь.