Мы не твои

А как ты хотел? Инвалид слепой? Конечно, тебя каждая баба жалеть должна.

Стискиваю зубы, чтобы не заорать. Она не жалела! Она… она любила, кажется…

— Это можно простить. Но то, что ты про ребенка сказал.

— Я же не знал, что она и правда…

— Не знал? То есть от чего дети бывают ты еще не выучил?

— Выучил.

Чёрт. Он прав, тысячу раз прав, и…

— Я хочу найти ее. И жениться на ней.

— Зачем ты ей нужен? Калека?

— Я должен встать на ноги, и вы… вы мне поможете!

* * *В клинике я провожу несколько часов.

Полное обследование, даже небольшой консилиум. Предлагают на выбор лечение в Германии, в Израиле, ну и у нас, в России, конечно.

Там дороже и быстрее.

Но у нас… у нас я буду рядом с Воробушком. Это душу греет. И все-таки.

— Ильяс, смотри, — Товий шелестит какими-то бумагами. Наверное, смотрит мои анализы, я сдаю их регулярно, там настаивает. — я советую не отказываться от Германии.

— Я не поеду.

— Погоди, выслушай сначала, ишь, горячий какой! Горец! Поедешь на две недели. Обследуют тебя по полной программе, сделают выводы. Двух недель хватит. Когда вернешься ты, вернется и Надежда. Понял?

Две недели.

И за две недели есть надежда, конечно, не встать на ноги, не прозреть, но хотя бы узнать какие у меня шансы.

Есть надежда. И Надежда. И я должен выбирать.

Я ведь на самом деле смогу узнать, что я предложу моему Воробушку? Жизнь с инвалидом, или жизнь с нормальным мужчиной, который не будет обузой, а наоборот, сможет заработать на эту жизнь, сможет обеспечить ей все.

Ясно, что обузой в финансовом плане я в любом случае не буду.

У меня есть часть наследства отца. Доля в его бизнесе. И квартира, которую родители подарили мне на совершеннолетие. И счет в банке.

И Тамерлан, знаю, никогда меня не бросит.

Да, я не нищеброд. Я даже слепой, в кресле смогу содержать и ее и малыша, но…

Хочется по-другому. Хочется, чтобы она жила полноценной жизнью.

Конечно, тут тоже есть вариант.

Даже если я останусь таким беспомощным навсегда, что вполне может оказаться реальностью, я ведь могу… Я могу сделать Надю своей женой только на бумаге? Просто сделать так, чтобы ни она, ни наш ребенок ни в чем не нуждались? Дать свое имя, обеспечить? И дать полную свободу ей, как женщине?

Почему только от мысли об этом у меня сжимается все внутри. Где-то там. Глубоко. Под ребрами.

Там что-то бьется, как в клетке. И болит. Ноет. Наверное… сердце?

— Так что ты скажешь, Ильяс?

Что я должен сказать? Ах, да… Германия. Обследование. Возможность вернуться к нормальной жизни.

— Точно на две недели? А если она приедет раньше?

— Я поговорю с ней. Она, конечно, тебя, дурака, помучает немного. А потом простит.

— Простит, думаете, — слышу, что он встал, шелест одежды, шаги. — А если…

— А если не простит, значит будешь делать все, чтобы простила. Уж не мне тебя учить. Хотя… поучил бы.