17
0Он быстро бы догадался – и тогда конец всему, но он умер и ни о чем догадаться уже не сможет! Как вовремя он догадался умереть!
Прохоров схватился за голову – мокро, противно, холодно! И мысли такие же мокрые, холодные!
Фотографию Глафира точно видела, Прохоров об этом позаботился. Впрочем, это было уже не так и важно, ведь Разлогов-то умер! Но Прохорову хотелось еще последнего штриха, так сказать, завершающего всю картину. Это было бы красиво, и потом, не пропадать же задумке! Все логично и по-своему честно. Жена видит в журнале фотографии любовницы. Ей неприятно, но не смертельно. На пальце у любовницы – между прочим, юной, между прочим, прелестной – она замечает собственное кольцо. Она его узнает, конечно! Она оскорблена, и ее отношениям с мужем, и без того натянутым, приходит конец. Все рвется. Прохоров выиграл.
А… если Разлогов успел объяснить Глафире, что никакое кольцо Олесе Светозаровой он не дарил и это все подлог, значит, Прохоров проиграл! Глафира все сопоставит очень быстро – умная девушка, хоть и не так юна и прелестна, как Олеся! И тогда… конец.
Господи, лучше бы это идиотское кольцо утащил Дэн Столетов.
– Дрюнчик-ик! Ну что такое? Ну подумаешь, какая проблема! Ну я уж и сама не рада, что тебе пожаловалась! Пропало и пропало!
– У меня жизнь из-за тебя пропала, дура, – тускло сказал Прохоров. – Ну кто тебя просил ему показывать, а? Впрочем, что с тебя взять…
Олеся обиделась.
– Ты же меня не предупредил, – сказала она и сложила губки, – вот если б ты меня предупредил…
– Да откуда я знал, что он к тебе припрется и в твою дурью башку взбредет ему кольцо совать? Я же тебе сказал – только на съемку! А потом положить и не трогать его никогда!"
"– Так я же и не носила! Я его только дома… А Володечка ко мне и вправду только один разочек и приезжал! Ой, злой такой был, у-ужас! Мы, говорит, с тобой, Олеся, должны, говорит, расстаться! А сам злющий-злющий, как Бармалей. Дрюнь, посмотри, у меня здеся что? Прыщ, что ли, вскочил?
– Дальше что было?
– А?
– Дальше?! Что дальше?!
Она выбралась из кровати, подошла к зеркалу, зажгла лампочку в резном абажуре и стала сосредоточенно рассматривать предполагаемый прыщ.
– А что дальше? Ничего не было! Посидел да уехал. Этому своему заместителю названивал, Марку! А Марк – фашист! Его все боятся, там, у них на работе. Володечка его сильно не любил. Все у него бумаги какие-то спрашивал, а тот, навроде того, что не знал про бумаги. Ну во-от… Говорит, расстаемся мы с тобой, Олеся, миром. Больше ты мне не звони, да и номер я, говорит, ясен пень, поменяю. Машина, говорит, тебе остается, ну и прочее там, всяко разно…
– А кольцо?
Олеся потупилась, перекинула через плечо затейливо заплетенную косу, в которой своих волос, Прохоров знал, была примерно треть, остальные искусственные, накладные.
