3
0– Бабкин утер слезы, выступившие от смеха, но взглянул на Илюшина, ожесточенно работающего локтями в попытке вытащить самого себя из-под приборной панели, и снова захохотал.
– Я тебе это еще припомню, – пообещал Макар. – Ты небось нарочно загнал меня туда.
– Нарочно, нарочно... Брал реванш за все твои издевательства. «Мой складной друг!» – передразнил он с интонациями Макара. – Тебе помочь, или ты там решил навеки поселиться?
Презрительным фырканьем отметая даже возможность помощи, Илюшин наконец уселся в кресло и перевел дыхание.
– Неудобная у тебя машина, Серега.
– Танк, конечно, был бы лучше, – согласился Бабкин, вылезая из салона и ступая в подтаявшую лужу. – Вот черт, ботинки промочил!
Демонстративно обойдя «БМВ» по сухому тротуару, Макар свысока посмотрел на Сергея, который хлюпал мокрым ботинком, и небрежно заметил:
– Мелкое пакостничество никогда не остается безнаказанным. Пойдем, мой незадачливый друг.
Глава 7
Когда Сеня Швейцман примчался домой, к нему бросилась измученная рыданиями и страхом Рита. Он подхватил ее, хотя был в два раза ниже ростом, потащил в спальню, уложил на кровать, задернул шторы, и сидел, наклонившись над женой, напевая песенки, как ребенку, гладя по черным гладким волосам, начинающим седеть на висках.
Рита принципиально отказывалась красить волосы – она была сторонником естественности – «разумной естественности», как она говорила, – и никогда не использовала краску, не брила ноги, с насмешкой упаковывала обвисшую к сорока годам грудь в бюстгальтер, приговаривая при этом, что лучше ходить с висячей, но своей, чем стоячей, но силиконовой. В основном причиной ее «естественного» подхода к своей внешности являлась безусловная любовь мужа. Сеньке нравилась ее низкая, напоминающая грушу, грудь с большими околососковыми кружками, его возбуждали темные волосы на ее ногах, и седина на висках казалась такой родной, что он просто не мог представить свою Ритку с крашеными волосами.
Он гладил ее, напевая детские колыбельные, до тех пор, пока она не перестала всхлипывать. Когда жена, повторив ему уже без плача рассказ о том, что случилось, наконец закрыла глаза и начала дышать ровно, Швейцман встал, разрываемый острой жалостью к ней, ненавистью к тому, кто придумал так издеваться над его женой, и растерянностью. Он не понимал, зачем это кому-то понадобилось..."
"Его жена была спокойной уравновешенной женщиной, мягкой, веселой, лишенной страхов, обуревающих многих дам. Она не тряслась за Сенькину жизнь, не боялась темноты и тараканов, не визжала при виде мыши, спокойно смотрела вниз с любой высоты, не потея и не теряя сознания. Все это компенсировал один страх, выросший из раннего детства, – паническая боязнь крыс.
