0
0
Он втянул себя обратно, в свою реальность, оттолкнулся ладонями от рамы, обхватил гуттаперчевое тело и дернул на себя – туда, где ледяной ветер был на его стороне. И полетел вниз, слыша не отчаянный крик Полины, не вопль женщины, летевшей вместе с ним, а насвистывание ветра, в котором рождалась старая песенка о человеке, отправившимся за солнцем в один прекрасный день.
...................................................
В галерее с утра было всего несколько человек. «Лето, все разъехались», – думал Чешкин, проходя мимо картин. Двое посетителей привлекли его внимание – молодые ребята в хорошо пошитых костюмах, один из них, похожий на монгола, присматривался к «Рыцарю» работы Павла Еникеева.
– Он мне нравится, между прочим, – услышал Чешкин. – Графика... детская, что ли?
– Ерунда какая-то. Хочешь графику, выбери себе что-нибудь из Твардиери, если денег хватит.
Раздался приглушенный смешок, раскосый негромко огрызнулся, и Владислав Захарович подошел ближе.
Он посмотрел на рыцаря, а рыцарь с картины посмотрел на него. Это был неправильный рыцарь: весь какой-то всклокоченный, без коня, улыбающийся детской счастливой улыбкой, как мальчишка, которому подарили доспехи. У рыцаря было пухлое расплывчатое лицо Паши Еникеева, Чешкин хорошо это видел.
За рыцарем рос сказочный лес, и туда-то он и собирался отправиться – по пыльной дороге, терявшейся под черными косматыми сводами.
– Конечно... – пробормотал Владислав Захарович. – Нужно догнать короля с портными, да и мальчишку. Вряд ли он успел далеко удрать.
– Что?
Двое у картины обернулись на него.
– Не обращайте внимания, – ответил Чешкин и собрался уходить, но раскосый остановил его.
– Э-э-э... послушайте! Вы консультант, да? А сколько стоит эта работа?
– Нисколько. Она не продается.
– Но, послушайте... Я ее куплю!
– Она не продается, – повторил Владислав Захарович и пошел прочь, провожаемый солнечным взглядом последнего рыцаря.
Эпилог
Год спустя.
Телефон зазвенел в кармашке, стоило только ей выйти из магазина и спрятать пшенично-золотистую, восхитительно пахнущую французскую булку в сумку. Торба была такой необъятной, что из нее выглядывал лишь аккуратно закругленный кончик хлеба. Полина еле сдержалась, чтобы не надорвать упаковку и не отломить горбушку прямо на улице – ее остановила мысль о том, что тогда она точно съест половину булки, а врач посадила ее на диету.
Когда зазвонил телефон, она обрадовалась – сможет отвлечься от мыслей о хлебе.
– Да? – пропела Полина в трубку, изучая свое отражение в витрине магазина – расплывшуюся женщину с отечным, болезненно бледным лицом.
– Как ты сегодня? – негромко спросил Крапивин.
– Я – прекрасно! – она рассмеялась, отходя от витрины, и прохожий удивленно обернулся ей вслед. – Я купила булку и собираюсь ее съесть.
