Руины веры

— А?

— Встань со снега, обморозишься!

Мальчишка вскакивает на ноги, будто его пнули под зад. Теперь замечаю, что он бос. В мороз.

Тоже встаю и приближаюсь к телу. Наклоняюсь. Стягиваю ботинки. Ему они больше не понадобятся.

— Как тебя зовут? — спрашиваю. Не то что мне интересно, но надо же к нему как-то обращаться.

— М-мышь.

Мышь? Нет, так везет только святым или прокаженным. И, вряд ли, я отношусь к первым.

Вскидываю брови, делая вид, что слышу эту кличку впервые. Теперь понимаю, откуда мне знакомо это лицо.

— Мышь?

— Мышь! — пацан произносит так, будто назвался Королем зверей.

— Почему Мышь? — повторяю вопрос, ранее заданный Питу. Наверное, со стороны наш разговор напоминает беседу двух сумасшедших. К сожалению, это недалеко от правды.

Мальчишка приподнимает сбоку край тонкой вязаной шапки, демонстрируя неровно отросшие волосы.

— Смотри, серые. Как у мыши.

На мой необразованный взгляд, такой цвет волос называется пепельно-русым, но серый, так серый.

— Ну а имя-то твое как?

— Меня зовут Мышь, — повторяет с нажимом, явно не желая говорить правду.

— Ладно, буду звать тебя Мышонком, — сдаюсь без борьбы.

В самом деле, какая мне разница, это я не люблю клички, а ему, похоже, нравится. — Где обувь потерял?

— Не знаю, — Мышонок шмыгает носом и вытирает сопли прямо рукавом. — Пока убегал, — он, наконец, делает решительный шаг к мертвому и вытаскивает из его сжатого кулака цепочку. — Она мамина, — поясняет, — все, что осталось от мамы. А он… — быстрый взгляд на убитого обидчика, — украл.

— Ясно. Иди сюда, — протягиваю ему полученные мародерством ботинки.

Мышонок шарахается и находит отговорку своему страху:

— Они большие!

Чувствую, что если пробуду еще некоторое время в непосредственной близости от убитого мной человека, то непременно сяду в снег и разревусь.

Поэтому добавляю металла в голос:

— Плевать. Подвяжешь! — слова не расходятся с делом, приседаю, стягиваю куртку с мертвого тела, еще теплого и податливого под моими непослушными пальцами. Затем поднимаю нож, обтираю о снег и отрезаю от нижней рубахи тонкие длинные полосы. — Держи, — протягиваю Мышонку лоскуты. — И куртку надевай."

"Пацан слушается. Дрожит, но послушно сует ноги в огромные для него ботинки.

Просовывает под подошву ткань и несколько раз обвивает подъем и завязывает узел на лодыжке. То же самое проделывает со второй ногой, а затем накидывает на себя куртку. Ему неприятно брать вещи этого типа, но, кажется, теперь он боится меня не меньше, чем его.

— Ему они больше не понадобятся, — говорю сухо. Выпрямляюсь, складываю нож, убираю в карман.

— Ты такой смелый, — внезапно выдает Мышонок, смотря на меня в священном ужасе. М-да.

— А ты дурак, что полез к тому, кто втрое старше и крупнее тебя.