Руины веры

Но тогда нашлись бы десятки других желающих. Девочки моего возраста особенно ценятся на заводах. Испуганные. Податливые. Не способные защититься. И я решила отыграть мальчика до конца. На тот момент уже дошла до такого состояния, что терять мне было нечего. Поэтому взяла отвертку и всадила ему в глаз. Потом за мной пришли стражи порядка и утащили в камеру. Штаны остались на мне. А потом пришел Коннери. Дальше ты знаешь.

— Он знал?

— С самого начала, — киваю. — В первый же разговор выложил передо мной кучу фотографий моей семьи. В том числе и мои: я в платье, я с бантом в волосах… Этим его и заинтересовала.

Тем, что меня не раскусили за четыре года.

— А Питер?

Качаю головой.

— Насколько мне известно, нет. Он не знал. Только Коннери.

— Но как? — в его глазах искреннее недоумение. — Я не понимаю, как тебе удалось.

Пожимаю плечами."

"— Проще, чем кажется, — вздыхаю. Рассказываю все, как есть: — База данных рухнула как раз во время судебного процесса над моим отцом. Когда данные восстанавливали, в мои закралась ошибка в графу «пол». На тот момент у меня была короткая стрижка, фигура не сформировалась.

Вот меня и приняли за мальчика. Когда соцработник в здании суда обратилась ко мне «мальчик мой», я совершенно растерялась. А потом поняла, в чем дело. Стоило только смотреть вокруг и повторять за мальчишками. Никаких врачей и медосмотров, сам понимаешь. Поэтому никто не заметил ошибки.

— И все же, — не сдается Кесседи. — Как ты смогла? У тебя же должны быть месячные, в конце концов!

Усмехаюсь. Да уж. Начнись они у меня в Нижнем мире, мне пришлось бы несладко.

— Мне повезло, — отвечаю без всякого стеснения. Начистоту, так начистоту.

— Месячные начались за несколько месяцев до маминой смерти. Она успела отвезти меня к гинекологу, где мне их прервали до момента, когда решу завести ребенка. Как это принято во всем цивилизованном мире. Говорю же, повезло. Стечение обстоятельств. Мне оставалось только следить, чтобы никого не было рядом, когда раздеваюсь. Да с опаской ходить в туалет. Ты же видел, я всегда переодевалась в ванной, — напоминаю.

— Помню, — отзывается. — Но я знал про историю с Бобом. Откуда мне было знать, не было ли чего-то в этом роде, кроме того случая.

— Не насиловали ли меня до этого? — понимаю.

— Угу, — подтверждает. — Курт, например, тоже никогда не переодевается при всех.

— Но ты никогда не спрашивал, — поражаюсь.

Райан снова поднимает глаза. Смотрит серьезно.

— Я не играю в игры с детскими травмами. Я не психотерапевт. Если кому-то комфортно одеваться за закрытыми дверями, пусть так.

Кесседи, восхищаюсь тобой, честное слово.

Замолкаю, кусаю губы. Казалось, мне столько нужно ему сказать. Но слов нет.

— Почему ты не сказала? — а вот и главный вопрос.