Роман о двух мирах

Жестом приказав встать на колени, она еще раз поцеловала меня сквозь укрывавшую с головы до ног тонкую вуаль, а затем, бесшумно развернувшись, исчезла, и я услышала, как за ней закрылась тяжелая дубовая дверь. Оставшись одна, я смогла спокойно оглядеться. У алтаря, где я стояла на коленях, горели свечи, он был украшен множеством ослепительно белых цветов, чей восхитительный аромат смешался с едва уловимым запахом ладана. Со всех сторон часовни, в каждой маленькой нише и у каждой иконы горели свечи, как светлячки в летних сумерках. У большого распятия, висевшего в затемненном углу, лежал венок из замечательных малиновых роз. Казалось, вот-вот начнется какой-то важный праздник, и я с гулко бьющимся сердцем огляделась вокруг, ожидая, что невидимое прикосновение разбудит звуки органа и хор неземных голосов ответит: «Gloria in excelsis Deo!»24 Но вокруг стояла лишь тишина – абсолютная, прекрасная, успокаивающая. Я старалась собраться с мыслями и, обратив взор к украшенному драгоценностями кресту, венчающему главный алтарь, сложила руки и начала думать, как и о чем мне молиться. Внезапно меня посетила мысль: конечно же, просить у Неба что-то – очень эгоистично, не лучше ли подумать обо всем, что мне уже дано, и выразить благодарность? Едва эта мысль пришла в голову, как меня охватило непреодолимое чувство собственной ничтожности. Была ли я когда-нибудь несчастна? Я задумалась. Если да, то почему? Я стала подсчитывать свои удачи и сравнивать их с горестями. Измученные искатели удовольствий удивились бы, узнав, как я доказала, что радости моей жизни намного превышают печали. Я осознала, что у меня есть зрение, слух, молодость, здоровые конечности, способность ценить прекрасное в искусстве и природе и невероятный дар получать удовольствие. Разве я не должна быть благодарной за все это, ведь такое не купишь за материальные богатства? Разве все мы не должны быть благодарны за каждый золотой луч солнца, за каждый распускающийся цветок, за гармонию ветра и моря, за пение птиц и тени деревьев? Ибо есть ли на свете настолько великое человеческое горе, что благословение простого дневного света не сможет его затмить? Мы, смертные, – испорченные, избалованные дети: чем больше у нас подарков, тем сильнее мы жаждем еще, а когда обжигаемся или раним себя из-за собственного же упрямства или небрежности, то, не стесняясь, обвиняем в наших ошибках Верховного Благодетеля. Мы надеваем черные траурные одежды словно в знак угрюмого протеста против Него за то, что Он лишил нас особо избранного нами предмета любви, хотя если бы мы верили в Него и были Ему признательны, то надевали бы ослепительно белое в знак радости, что наше сокровище в безопасности, в стране благодати, где сами желаем оказаться.