6
0У меня есть книги, фортепиано, цветы – чего еще надо? А захочу – выйду погулять, к тому же мне нужно написать несколько писем, есть и другие дела. Я не начну сердиться и не подойду к тебе, пока ты сама не позовешь.
Зара одарила меня поцелуем.
– Ты моя душенька. Ненавижу казаться негостеприимной, хотя знаю: ты настоящая подруга и вдали будешь любить меня так же сильно, как и рядом со мной. В тебе нет вульгарного любопытства, которому поддаются многие женщины, желая увидеть сокрытое от них. Ведь ты не любопытна, правда?
Я рассмеялась.
– Дела других людей никогда не казались мне настолько интересными, чтобы я так о них беспокоилась. Комната Синей Бороды навсегда осталась бы запертой, будь женой этого достойного человека я.
– Какой прекрасный нравственный урок преподает нам эта старая сказка! – произнесла Зара. – Я всегда думала, что жены Синей Бороды заслужили свою участь за то, что не смогли исполнить его единственной просьбы. А что касается твоих занятий, дорогая, то, пока я работаю в мастерской, ты можешь в любое время пользоваться роялем в гостиной или маленьким в твоей комнате, а также сколько угодно импровизировать на церковном органе.
Я была в восторге от подобной мысли и от всей души поблагодарила ее. Она задумчиво улыбнулась и произнесла:
– Какое, должно быть, счастье – так нежно любить музыку! Она наполняет тебя задором. Раньше мне не нравилось читать биографии музыкантов: все они, казалось, только и делали, что выискивали недостатки друг друга да завидовали за каждую, даже самую скромную похвалу, что срывалась с губ обреченного на смерть мира. Какой же это жалкий абсурд – видеть, как одаренные люди борются друг с другом, грубо расталкивая собратьев по станку локтями – и ради чего? Ради нескольких напыщенных слов одобрения, статьи в газетах или жидких аплодисментов и криков от сборища обычных людей, хлопающих и кричащих только потому, что это, возможно, модно. Что за нелепость. Если музыка, которую творец предлагает публике, действительно великолепна, она будет жить сама по себе и не станет зависеть ни от похвалы, ни от порицания. Хоть Шуберт и умер в нужде и горе, это не мешает жить его творениям. Пусть полчища тех, что мнят себя знатоками музыкального искусства, считают поведение Вагнера недопустимым и диким, его слава бесконечно распространяется и однажды станет такой же великой, как слава Шекспира. Бедный скрипач Иоахим хранит в доме картину, на которой Вагнер изображен в адских муках. Что может быть глупее, если представить, как скоро зазнайка-скрипач, посвятивший жизнь игре чужих произведений, превратится в горстку никому не нужного праха, пока толпы потомков будут выражать свое восхищение «Тристану и Изольде» и «Парсифалю».
