2
0А ты, мой мальчик, – продолжил он, обратившись к пажу, что, казалось, вот-вот расплачется, – решил, что я отвергну сироту, которого доверила мне его умершая мать? Нет, дитя, я столько же твой слуга, сколько ты – мой, покуда длится твоя любовь ко мне.
Паж в ответ в восхищении поцеловал ему руку и, откинув спутанные волосы со своих греческих бровей, с явным презрением посмотрел на прислугу, воспринявшую увольнение с молчаливым согласием.
– Подите вон, отбросы Парижа! – воскликнул он ясным высоким голосом. – Вы, не знающие ни Бога, ни черта! Вы получите свои деньги – больше, чем заработали, – так чего же еще вам надо? Вы служили одному из благороднейших людей, и оттого, что он такой великий, мудрый и искренний, считаете его дьяволом! О, как это похоже на парижан, переворачивающих все с ног на голову, пока добро не окажется злом, а зло добром! Посмотрите же на себя! Вы работали ради жалованья, я же работал ради него! Если надо – буду голодать вместе с ним, да я готов за него умереть! Для меня он не дьявол – он Ангел!
Справившись с чувствами, мальчик снова поцеловал руку господина, и Гелиобас ласково велел ему замолчать. Сам он смотрел на замершую группу слуг со спокойным удивлением.
– Чего вы ждете? – спросил он. – Считайте, что вы избавлены от службы и вольны идти, куда пожелаете. Любой, решивший обратиться ко мне за рекомендациями, получит их в самом лучшем виде. Больше нам обсуждать нечего.
Вперед выступила бойкая женщина с тревожно бегающими темными глазами."
"– Даже не сомневаюсь, – сказала она, манерно сделав реверанс, – всем нам очень жаль, если мы ненароком обидели месье, но, раз месье столько знает, он должен быть осведомлен о множестве слухов, от которых душа уходит в пятки; что внезапная смерть мадам, его сестры, привела всех слуг, как говорится, в ужас; и месье должен учесть, что бедные добродетельные слуги с чистой репутацией…
– Да что вы говорите, Жанна Клоде? – прервал ее Гелиобас низким дрожащим голосом. – А как же дитя – беспомощный младенец с восковым личиком, брошенный умирать на берегу Луары? Он не умер, Жанна, – его спасли, и он будет жить, чтоб ненавидеть свою мать!
Женщина, вскрикнув, лишилась чувств.
В последовавшей засим суматохе, воцарившейся среди женской части прислуги, Гелиобас в сопровождении маленького пажа и пса Лео удалился из зала к себе в комнату, и я решила некоторое время его не тревожить.
Еще до обеда мне принесли записку. Она была от полковника Эверарда: он умолял меня скорее приехать к его жене, сказавшейся очень больной.
Лишь узнав о кончине этой прекрасной молодой дамы, смерти такой пугающе внезапной и преждевременной, она стала совсем сама не своя – нервной, истеричной, взвинченной.
