Роман о двух мирах

Она не дала опомниться: взяла меня за руку и повела за собой вниз по лестнице, а через мгновение мы уже встречали гостей, сыпля любезными глупостями прибывшим вместе Эверардам и Чаллонерам в шикарных вечерних нарядах. Эми Эверард, как мне показалось, выглядела немного усталой и изможденной, хотя на ней был великолепный «туалет» от Уорта из ярко-красного и лососево-розового бархата. Хотя идеальное платье может утешить большинство женщин, бывают случаи, когда не действует даже оно, и тогда Уорт перестает парить перед женским взором в образе полубога, а с легкостью низводится до уровня простого портного, чьи цены просто разорительны. Думаю, именно в таком душевном состоянии в тот вечер и пребывала миссис Эверард, или же она немного завидовала гармоничной грации и красоте Зары. Как бы то ни было, Эми казалась раздражительна и шепотом придиралась ко мне за то, что у меня такое крепкое здоровье.

– Прекратишь осторожничать – станешь слишком румяна, – сказала она почти обиженно, – а сейчас нет ничего более немодного.

– Знаю! – ответила я с должной кротостью. – Быть здоровым теперь – дурной тон, это почти неприлично.

Она посмотрела на меня, и слабая улыбка озарила ее черты. Однако подруга не позволила себе развеселиться и с некоторым нетерпением то складывала, то раскрывала веер из розовых страусиных перьев.

– Откуда это дитя достало столько жемчуга? – спросила она, кивком указав на Зару.

– От матери, – ответила я с улыбкой, зная настоящий возраст Зары и услышав, что ее назвали дитя.

– На самом деле на ней сейчас целое состояние, – продолжила Эми. – Интересно, как брат разрешил ей такое. Девушки никогда не понимают ценности вещей подобного рода. Их следует хранить до поры до времени, пока она не станет достаточно взрослой, чтобы оценить их.

Я ничего не ответила – меня поглотили наблюдения за Гелиобасом, вошедшим в это время в зал в сопровождении отца Поля. Он тепло и с неподдельной сердечностью приветствовал гостей, и все присутствующие, насколько я видела, были немедленно очарованы исходящим от его фигуры достоинством и обаянием. Неискушенный взгляд не заметил бы в нем ничего необычного. Мне же виделась в его лице настораживающая и пугающая перемена. Глубокая тень беспокойства в глазах моего учителя делала их более мрачными и менее проницательными, улыбка выглядела не столько ласковой, сколько строгой, и в самой фигуре проскальзывало нечто неуловимое, но что? Непокорность? Да, непокорность – именно она так странно встревожила меня.