Реки не замерзают

В сенцах Филиппыча повело, он

оступился, шагнул как-то не так, немного не в ту сторону, запутался ногами в

какой-то рухляди и упал в темноту, загремев пустыми ведрами. Не повезло, вот

ведь как бывает! Ему показалось, что путь к кровати вылился в безконечно долгую

историю с какими-то невнятными шептаниями, всполохами непонятных, словно чужих,

воспоминаний, просто рваными клубами черного тумана, а в правом боку невыносимо

болели ребра, и темнота то и дело взрывалась снопами ярких злых искр.

Филиппыч проболел целую

неделю, временами (в первые три дня) впадая в бредовые состояния. “Ты все

какой-то деготь вспоминал, — рассказывала после Зинаида, — руки, кричал, у всех

в дегте, звал отца Иннокентия, вот я и привела”. И действительно ведь привела.

А было дело так…

Первым пришел Петруня с

потертым батюшкиным портфелем, подошел к Филиппычу, сочувственно что-то

пробормотал и тут же засуетился, забегал, вовлекая в эту суету и Зинаиду.

— Скатерть чистую давай, —

командовал он, — лучше новую, если есть, ведь таинство святое будем свершать…

— Откуда у деда новое? —

оправдывалась Зинаида. — Ну, да ладно, я из дома принесу.

— Блюдо с зерном, чтобы

свечи ставить и лучины, — перечислял Петруня, потом, вспомнив, крикнул уже ей

вдогонку: — Да, а масло и кагор? Про них тоже не забудь.

Филиппыч только дивился,

затаившись в своем углу. Его никогда не соборовали, поэтому все было

непонятным. Появился отец Иннокентий, высокий сутулый, лет сорока пяти, с

задумчивым лицом учителя литературы. Он поправил на носу очки в тонкой металлической

оправе, потеребил длинную реденькую бородку и тоном врача-терапевта, не то

чтобы строго, но достаточно серьезно, спросил:

— Что ж вы так, Семен

Филиппович, храм позабыли? Надо бы вам себя побуждать к этому, вон, Зинаиду

просить, она ведь частенько бывает. Для вас храм — первое лекарство. А то ведь

только когда нас припирать начинает, тогда только бежим, мол, помоги Господи. А

раньше что? Господь ведь так спросит.

Филиппыч хотел объяснить,

что он никуда в общем-то и не бегал, но почему-то сразу передумал. А то вдруг

обидится батюшка, уйдет? Ведь раньше-то хотел? Хотел. Вот и подал Бог…

— Говорил ведь, надо

поговеть, говорил? — встрял Петруня. — Вот Господь скорбями и торопит. Так-то…"

"— Многие ведь как думают? —

продолжал, между тем, батюшка. — Раз соборуешься, так значит непременно

помирать надо. Говорят, что после соборования нельзя мыться, нельзя есть мясо,

поститься нужно даже по понедельникам. Все это неправда. В Евангелии от Марка

сказано, как апостолы, проповедуя в Палестине, мазали больных маслом и исцеляли

их. Это таинство исцеления. И в болезни человеку необходимо обращаться к Богу с

молитвой, не надеясь на врача только.