2
0Тот в белоснежном подряснике с золотым
крестом; борода его не седой паклей на груди, а как чистейший первый снег.
Он чувствует
себя послевоенным юнцом, да и одежда на нем теперь самая обыкновенная —
повседневная деревенская. Дорогой шубы, да золотых украшений — нет как нет.
— Батюшка,
благослови, — тянется он руками к священнику.
— А на что тебе
благословить? — отец Сильвестр пугающе строг. — На что тебя благословить, —
повторяет, — на какие добрые дела?
— Я не знаю, —
он чувствует себя совсем растерянным и вдруг спрашивает: — А где мой сын Иван?
— Так ты ж его
убил.
— Когда? —
спрашивает он и с ужасом понимает, что все так и есть, что он и убил. Только
как?
— А жену свою
кто, на слезы ее не смотря, в больницу взашей гнал к убийцам-врачам? То-то! Вот
тот убитый во чреве младенец и был твой сын Иван.
— Как же? Я
ведь не знал.
— Да все ты
знал, — отец Сильвестр строго грозит пальцем, — а ну-ка припомни!
Он вспоминает…
Плачет Анастасья, на живот свой указывает: ""Он ведь живой, Ваня, как же
его под нож?.. Теперь он сам плачет, и слезы его, как капли расплавленной
смолы, опаляют щеки, капают на грудь и прожигают до самого сердца…
— Говоришь, в
деревнях ваших жить некому? — продолжает отец Сильвестр. — Умирают деревни? А
что ж вы детей своих губите: они бы вам и землю пахали, и сеяли, и дома
строили. Ты все татар, да литовцев коришь, воюешь все с ними мыслями пустыми, а
ближних-то своих ты поберег? Ведь и их-то, если не делом, то словом, мыслью,
побил, да грязью зачернил. Начальники тебе плохи! Не по праву, де, и истине
правят. А сам-то в мыслях не мечтал о том? Не царствовал? Царствовал! Суд, да
расправу вершил? Было! А правый ли суд? То-то. Все у тебя плохи — воры да
пьяницы, все тебя не привечают, в гости не зовут. А ты-то кого позвал? Последним
с кем поделился? Кого из беды вызволил?
— Да что я
могу? Стар я уже, да гол как сокол, — он пытается оправдаться, но сразу видит
свое лукавство и неправоту. А отец Сильвестр тут же обличает:
— Беден, гол,
говоришь? Так и другие не лучше. Вот и позвал бы к трапезе своей. Жене-то,
помнишь, наказывал: ""что в печи, все на стол мечи""? Вот и сам бы так.
Не в богатстве дело, а доброте сердечной. Что по любви, от сердца открытого
делается — тому и ближний рад, и Господь за то наградит. Господь-то все
приемлет — и горбушку, с ближним разделенную, и копеечку последнюю, и слово
милосердное; Он и дела принимает и намерения приветствует; и труды почитает и
жертвы хвалит. Но только что ты сделал из этого? Ничего! Так что сам и есть
всему виной — и разрухи, и запустения, и всего доброго забвения.
Он ищет
оправданий, которых там, в его избе, куда взгляд ни кинь — пруд пруди. Но здесь
их нет. И совесть его, как власть имеющая, велит ему молчать… Он думает о жене,
— как она? — но не смеет спросить.
